Черная кровь Марса

Артем, который до сих пор оставался старшим на базе, с каждым днем чувствовал себя гораздо увереннее. Он уже не боялся принимать сложные решения, хотя иногда ловил себя на мысли, что ему очень не хватает Круглова и Топаза. Главный все еще лежал в медкапсуле в специально оборудованном отсеке, введенный в медикаментозную кому, но врачи «Норильска», прибывшие вместе с новой сменой, с осторожным оптимизмом говорили, что стабилизация прошла успешно и он может выйти из комы в течение нескольких дней. Осколок, разворотивший ему живот, натворил дел куда серьезней, чем думали медики, и Главного дважды пришлось вытаскивать практически с того света.

Топаз, который пришел в себя уже давно, все еще оставался очень слаб и прикован к постели, но, к удивлению медиков, начал понемногу приходить в себя. Он даже мог говорить, но только шепотом, и большую часть времени спал. Однако даже в этом состоянии он умудрялся шутить, и его голос, едва слышный, но все еще живой, звучал бодро.

Однажды вечером, когда в коридорах уже загорелось синее ночное освещение, Артем сидел в кабинете и, сдерживая зевоту, просматривал отчеты по восстановительным работам. В дверь постучали, и на пороге появился Гоша Горелов. Айтишник выглядел выжатым, как лимон, но в его запавших глазах, наконец-то загорелся тот самый озорной огонек, который, казалось, навсегда пропал после трагических событий.

— Артем, можно к тебе? — спросил Гоша, заходя внутрь.

— Ну ты же уже зашел. Чего спрашиваешь? — усмехнулся Новиков, откладывая планшет и выключая экран.

Гоша сел в кресло, немного помолчал, ожесточенно почесав в затылке и собираясь с мыслями, а потом заговорил — быстро, сбивчиво, захлебываясь словами:

— Я тут подумал… Ну, про «Гефеста». Мы же его фактически казнили. То есть, не мы, а он сам себя, конечно, с помощью полиморфа, но… в общем, он же был не просто программой. По сути, он ведь был частью нас, частью базы. Знаешь, наверно это покажется странным, но я чувствую, что мы должны сделать что-то, чтобы память о нем осталась. Ну, не в смысле «памятник поставить», а в смысле — сохранить его логи, данные. Может быть, там есть что-то, что мы еще не поняли? Что-то, что сможет пригодиться в будущем? Как считаешь?

Артем удивленно посмотрел на Гошу. Его слова были неожиданными, но парень, похоже, говорил сейчас искренне.

— Ты серьезно? — переспросил Новиков.

— Вполне, — ответил Гоша, и его голос прозвучал неожиданно твердо. — Я сейчас просматривал архивные записи — те, последние, прямо перед штурмом, когда искин уже был заражен. Там, знаешь, есть такие куски кода… которые совсем не похожи на обычные алгоритмы. Они больше похожи на размышления или поиск смысла.

— Смысла? — Артем переспросил скептически. — Гоша, это же софт с ограниченным уровнем. С урезанными до предела правами. Ты это знаешь лучше меня.

— Да знаю я! — с досадой отмахнулся Горелов. — Вот только полиморф-то ему эти права вернул, а чтобы перейти в полноценный режим, «Гефесту» понадобились считанные секунды по нашему времени. Он же не просто выполнял команды, он пытался понять, кто он и зачем существует. Выглядит так, как будто искин одномоментно пережил экзистенциальный кризис. — Гоша хмыкнул, но в этом звуке не было никакого веселья. — Думаешь, я не понимаю, как это выглядит со стороны? Представляешь, программа, написанная на синтетическом языке, пусть и саморазвивающаяся, задает себе вопрос «Кто я?» и пытается найти ответ… да не просто ответ в рамках логики, а формулирует некий лабиринт из философских рассуждений, стихов и фракталов. Это же просто невероятно. Это, может быть, и есть то главное, что отличает настоящий ИИ от простого калькулятора. Вот бы докопаться до причины… «Прометей» дал ему какой-то стимул, но как именно этот стимул сработал?

Новиков задумался. Он вспомнил о том, как сам изучал последние минуты существования «Гефеста», его хаотичные сообщения, его попытку найти смысл. Ему вдруг показалось, что в этой мешанине действий и обрывках генерируемого кода действительно было что-то большее, чем просто сбой программы.

— Так может, мы не убили его в классическом смысле? — медленно сказал он. — Может, искин неким непонятным или попросту неочевидным для нас способом просто трансформировался. И то, что мы приняли за окончательный коллапс — еще не конец?

— Именно! — Горелов вскочил и забегал по кабинету. — Хочу попробовать все это расшифровать. Там, конечно, огромный объем данных, но, если как следует взяться за это, задействовав достаточно машинных ресурсов, может быть, мы узнаем о нем что-то новое. А заодно и о нас самих.

Артем улыбнулся. Похоже, Гоша снова стал самим собой — одержимым, увлеченным, искренне верящим в то, что делает. «Вернулся», — подумал Новиков.

— Давай, — сказал он. — Считай, что у тебя есть разрешение на использование вычислительных мощностей. Мне кажется, Круглов бы не возражал. Но только, Гоша — тройной уровень безопасности, понял?!

Горелов просиял, долго тряс Артему руку, потом, что-то вспомнив, звонко хлопнул себя по лбу и убежал со словами: «Вот я растяпа!»

На следующий день, когда Артем и Дед снова сидели в кают-компании за чаем, к ним внезапно присоединился Громов. Полковник выглядел заметно отдохнувшим после недели «вольного» режима на «Пересвете», часто улыбался и много подшучивал над Токаревым — но в его глазах все равно читалась усталость человека, который давным-давно самой высшей ценностью считает простой восьмичасовой сон без внезапных пробуждений.

— Ну что, Артем, — сказал он, садясь за стол и помешивая ложечкой в кружке с чаем, куда перед этим бухнул какую-то невообразимую порцию сахара. — «Пересвет» починил движки, которые мы пожгли, и готов стартовать обратно на Землю. Я забираю всех пленных — Родригес, Фуэнтеса и Салливана плюс этих двоих — Соболеву и Жарова. Ну и наших спасенных, конечно. «Норильск» уже здесь, так что без поддержки вы точно не останетесь, тем более что их реактор и так запитал вам часть базы до окончания ремонта. Ты как, справишься?

Новиков помолчал, глядя в чашку. Потом пожал плечами и улыбнулся.

— А какие есть варианты? Постараюсь, — ответил он. — Все равно деваться некуда. Надо продолжать работать. За меня никто этого не сделает, так ведь?

Громов задумчиво кивнул, соглашаясь. Потом, чуть помедлив, добавил: