Черная кровь Марса

ГЛАВА 2. БАЗА "КОРОЛЁВ"

«Когда я впервые ступил на Марс, меня поразила красота этих пустынь — настолько она была пугающей и чужой. Но больше всего меня поразила тишина. Настоящая, абсолютная, нарушаемая только шипением моего собственного дыхания в шлеме. Такая же, как на Луне… и в то же время совсем другая. Здесь все-таки было подобие атмосферы. И поэтому мне сразу показалось, что эта планета не просто молчит. Я чувствовал: она слушает. Ждет».

(Архив Р. Юрковского. Неопубликованное. Аудиозапись от 20.07.2124)

Посадка на Марс всегда была в каком-то смысле лотереей — чужая планета все-таки. Даже в спокойную погоду, даже при идеально работающих маяках и локационных приводах. Так когда-то спускаемые аппараты садились на Луну: вроде бы, уже тысячи раз отработан каждый маневр, доведено до совершенства программное обеспечение и оборудование, любые сбои исключены, а руку пилота всегда подстрахует автоматика. И все равно случались накладки и нештатные ситуации. Это тебе не в спокойном космопорту «Сияние Севера» или, скажем, «Ванавара» садиться на полосу для приема тяжелых транспортников, где даже школьник справится…

Сейчас, когда «Витязь» начинал снижение, входя в верхние слои предельно разреженной марсианской атмосферы, за бортом бушевала пылевая буря силой в семь баллов по местной шкале — та самая, которую метеорологи базы «Королев» прогнозировали на сутки позже, но которая, как это часто бывает на своенравной красной планете, решила ускориться и накрыть район посадки именно в тот момент, когда корабль выходил на финишную прямую. «Решила», — Артем усмехнулся. Он уже не в первый раз ловил себя на том, что думает о четвертой от Солнца планете, как о живом существе. «Прекращай, Новиков», — строго одернул он сам себя.

В пассажирском отсеке царило напряжение, густую и вязкую тишину нарушали только отсечки звуковых маркеров оповещения. Все двенадцать членов новой смены были накрепко пристегнуты к ложементам амортизационных кресел. Обычно неугомонный Гоша Горелов сидел молча, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники и уставившись в одну точку на переборке. Елена Ковальчук закрыла глаза и беззвучно шевелила губами — то ли читала стихи, то ли вспоминала какие-то инструкции. Дед, сидевший через проход от Артема, сохранял внешнее спокойствие, но его крупные руки, покрытые набухшими венами и сложенные на животе, иногда чуть подрагивали — хотя, если бы у него спросили, в чем причина волнения, он бы, пожалуй, и сам не сумел ответить. Может быть, подумал Артем, так сказывается память о тех посадках, которые заканчивались далеко не так гладко, как хотелось бы?

— Тема, — вдруг прошептал Гоша, не поворачивая головы, — ты как, живой?

Новиков удивленно покосился на него, недоумевая: с чего вдруг такой вопрос?

— Живой пока, — ответил он, — тем более, что ничего такого с нами, вроде, не случилось. Подумаешь, буря… А ты?

— Я вот думаю: лучше бы я женился на тихой земной девчонке и сидел в проектном институте, чем вот это вот все, — в голосе Гоши слышалась нервная дрожь, но глаза уже начинали поблескивать привычным юмором. — Хотя нет, вру. Ни за что бы не променял. Но страшно, аж жуть. Я же в космосе вообще впервые. И в дальнем космосе тоже впервые. И на орбите Марса в первый раз. И…

Он не договорил.

— Страшно — это нормально, — неожиданно подал голос Топаз откуда-то сзади, с соседнего ряда. — Вот когда тебе перестанет быть страшно, тогда и начинай бояться. Значит, либо инстинкт самосохранения отключился, а на Марсе без него — верная гибель. Либо ты уже помер. Хотя если помер, то бояться ни к чему.

— Умеешь ты обнадежить, Топаз! — фыркнул Артем. Мрачноватый юмор, как ни странно, привел его в норму, волнение улеглось. Горелов тоже, вроде бы, успокоился и притих.

В рубке управление было в руках первого пилота, лейтенанта Забелина. Он разговаривал со службой навигации, и в его голосе, несмотря на профессиональную выдержку, пробивались нотки напряжения, которые невозможно было скрыть даже самой совершенной системой фильтрации эмоционального фона.

— Борт, — послышалось в наушниках пилота, — говорит навигатор стратосферного привода 1-1-3. Вы входите в зону неустойчивого приема локационного луча. Маяк дает сигнал с перебоями. Пылевые массы создают сильные электростатические помехи и рассеивают луч. Задействуйте инерциально-кинетическую систему и данные триангуляции.

— Понял, — голос лейтенанта Забелина снова был сух и спокоен, словно речь шла о рядовой парковке на орбитальной верфи. — Продолжаем снижение по схеме «Игла». Ручное управление.

Переговоры пилотов транслировались через динамики в пассажирскую рубку — такая уж здесь была традиция. Нельзя сказать, чтобы это прибавляло спокойствия, но Артему нравилось — он любил быть в курсе событий, а не болтаться в неведении, как муха в спичечном коробке.

— Олег, слушай, — уже в полный голос спросил Гоша, на этот раз обращаясь к Деду, — а что такое «Игла»? Я на курсах только краем уха о такой схеме слышал.

— Потому что тебе и не нужно. «Игла», Гоша, — Дед чуть наклонился вперед, — это когда ты сажаешь корабль, полагаясь только на инерциальную систему и лазерный высотомер. Без визуального контакта, без устойчивого сигнала маяка. Как нитку в игольное ушко вдевать — с завязанными глазами и в рукавицах. Искин тебе поможет, конечно, но есть нюансы… Последний раз так садился «Циолковский» в тридцать девятом. Сел-то удачно, но потом три дня откапывали шаттл, потому как передняя стойка отказала. Пылища набилась во все щели, уплотнителям пришли кранты, все под замену.

— Обнадежил, — выдавил Гоша и снова вцепился в подлокотники.

Артем знал, что такое схема «Игла», потому что, кроме основной специальности, проходил экспресс-курсы пилотирования. Нет, полноценным пилотом он, конечно, не стал — какое там, без налета и нормальной практики-то! — но и полным профаном уже не был. На предполетных инструктажах им показывали записи учебных посадок и — отдельно, с пометкой «для ознакомления, не для подражания» — реальные аварийные заходы, когда корабль садился практически вслепую, полагаясь только на мастерство пилотов и инерциальную навигацию. Это была ювелирная работа, требовавшая от экипажа запредельной концентрации и абсолютного взаимопонимания. Вот и сейчас — одна ошибка, и многотонный балкер превратится в груду искореженного металла и замерзших тел на ржаво-коричневой равнине.