Страница 54 из 68
— Я вижу.
— И не разрушает ступени.
— Пока.
— Лиссар.
— Не надо говорить, что всё хорошо.
— Я не собиралась. Я хотела сказать, что если станет плохо, ты скажешь первым.
Он помолчал.
— А если я не успею?
— Тогда Мелл услышит. Тайра заметит. Я почувствую. Дамеран…
— Что Дамеран?
Я невольно посмотрела назад.
Дамеран шёл последним, одной рукой касаясь стены, но не давя на неё. В темноте его лицо казалось резче. Старше. Следы бессонной ночи легли под глазами, и впервые за всё время он выглядел не как человек, который может удержать всё силой. Он выглядел как отец, который слишком поздно оказался на лестнице за своими детьми и всё равно шёл.
— Дамеран остановится, если ты попросишь, — сказала я.
Лиссар усмехнулся.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю. Проверим, если понадобится.
Дамеран услышал.
— Остановлюсь, — сказал он.
Лиссар не ответил, но плечи у него дрогнули. Не от страха. От того, что где-то внутри снова что-то не совпало с привычной злостью.
Лестница повернула.
Воздух стал теплее.
Я ожидала сырости, тяжести, запаха плесени и закрытого подземелья. Но внизу пахло не так. Там было тепло старого очага, сухая пыль, дерево, которое долго хранили от огня, и слабый запах чернил. Не новых. Тех, что впитались в бумагу много лет назад.
— Книги? — прошептала Тайра.
— Имена, — ответил Мелл.
На последней ступени чёрное сияние Лиссара вдруг отступило от камня и поднялось к стенам. Перед нами раскрывался зал.
Я не сразу поняла, насколько он огромен.
Под домом не было подвала.
Там был древний зал имён.
Он уходил в глубину шире и дальше, чем старый зал наверху. Своды терялись во тьме, но чёрное сияние Лиссара, белый свет моего запястья и слабые золотые линии по полу постепенно вытягивали из темноты очертания: каменные столы, высокие полки без книг, ниши в стенах, закрытые деревянными створками, семь колонн по кругу и в самом центре — большой низкий очаг.
Только это был не очаг для огня.
Внутри него лежали не угли и не зола, а светящиеся имена.
Сначала я решила, что вижу надписи на камне. Но нет. Имена плавали внутри глубокого каменного круга, как тёплые искры под водой: одни яркие, другие бледные, некоторые почти стёртые. Они не горели. Они дышали.
Лиссар Роуд.
Тайра Роуд.
Мелл Роуд.
Сейра Роуд.
Я увидела их сразу.
Четыре имени держались ближе к краю, связанные между собой тонкими линиями света. Но линии были неровными. Перетянутыми. Местами тусклыми, местами слишком яркими. Как ткань, которую зашили в спешке, а потом годами тянули в разные стороны.
Тайра остановилась.
— Это мы?
Мелл кивнул.
— Дом держал.
Лиссар подошёл на шаг ближе, и его чёрное сияние коснулось каменного круга. Имена дрогнули. Его имя вспыхнуло темнее остальных — не погасло, нет, стало глубоким, как ночное небо перед бурей.
Дамеран опустился рядом с последней ступенью, будто зал ударил по нему сильнее, чем по нам.
— Я слышал о зале имён, — сказал он. — В старых родовых рассказах. Мне говорили, что это легенда.
— В вашем роду многое удобнее считать легендой, — тихо ответила Тайра.
Он не стал возражать.
Я сделала несколько шагов к центру. На полу под ногами шли круги. Не внешний круг Совета, жесткий, красный, давящий. Эти круги были другими — тёплыми, мягкими, прерывистыми там, где их ломали или закрывали. На каждом круге были выбиты имена тех, кто когда-то принадлежал дому. Не только Роуды. Я увидела другие фамилии, женские имена без родовых приставок, детские прозвища рядом с официальными строками, имена слуг, мастеров, хранительниц, тех, кто, вероятно, жил и работал здесь, пока Дом Семи Порогов был не темницей, а настоящим домом.
— Здесь не только наследники, — сказала я.
Мелл провёл ладонью по ближайшей колонне.
— Дом помнит всех, кто был своим.
Эти слова прозвучали просто.
И ударили сильнее, чем торжественная речь.
Своим.
Не по крови. Не по решению Совета. Не по брачному браслету. По тому, как человек входил, оставался, слушал, приносил тепло или отнимал его.
Знак на моём запястье вспыхнул, и на одной из дальних ниш открылась створка.
Внутри лежала ткань.
Старая, выцветшая, но аккуратно сложенная. Рядом — маленькая деревянная дощечка, на которой были вырезаны четыре детских имени, и прядь светлых волос, перевязанная нитью. Я не коснулась. Не сразу.
Дамеран подошёл ближе и остановился, не смея протянуть руку.
— Это Эларии, — сказал он.
В голосе его было не сомнение. Узнавание.
Мелл вдруг пошёл к нише сам. Медленно. Деревянный дракончик остался у него в руке, но он больше не прижимал его как щит. Подойдя, он встал перед открытой створкой и прислушался.
— Она спешила, — сказал он.
Дамеран побледнел.
— Кто?
— Мама.
Тайра судорожно вдохнула.
Лиссар не двинулся, но чёрное сияние вокруг его пальцев стало острее.
— Мелл, — сказала я тихо, — ты слышишь её?
Он покачал головой.
— Не её. То, что она оставила. Как когда в комнате долго пахнет хлебом, а хлеб уже унесли.
Тайра прошептала:
— Опять сравнение с едой. Дом мог бы выбрать что-то менее обидное.
Но голос у неё дрожал.
Я подошла к Меллу, присела рядом с нишей и увидела, что на внутренней стороне створки что-то написано. Очень мелко. Не чернилами — выжжено тонкой линией, будто Элария писала спешно, чем-то острым и горячим.
Я прочитала вслух:
— “Если найдёте это место, значит, дом всё ещё держит их. Простите меня за страх, который останется после защиты. Я не успела сделать её мягкой”.
Никто не заговорил.
Даже Тайра.
Слова Эларии легли на зал так бережно и страшно, что я вдруг поняла: мать детей не оставляла им проклятие. Она оставила то единственное, что смогла в тот момент. Защиту, сделанную наспех, в страхе, под давлением, когда рядом уже стояли те, кто хотел забрать у детей силу, имена и право быть собой.
Дамеран провёл рукой по лицу.
— Элария…
Он не договорил.
Потому что рядом с первым кругом имён вспыхнул второй.
Память поднялась из камня без очага, без зеркала, без книги. Прямо из пола.