Страница 26 из 68
Дамеран услышал и снова посмотрел на детей. Мне показалось, что он никак не может совместить их с теми формулировками, которые годами носил в голове. Опасные. Нестабильные. Искажённые. Наследники с проблемной силой. Дети, которых нужно держать под надзором.
А перед ним стояли трое: мальчик с кочергой и тёмными кругами под глазами, девочка, цепляющаяся за мою руку после чужого зеркала, и младший ребёнок с деревянным дракончиком, который слышал дом и боялся, что это делает его виноватым.
Мы начали с кухни.
Я не знала, почему именно с неё. Наверное, потому что кухня правдивее любых объяснений. В залах можно спорить о силе и роде. На кухне видно, сколько мисок стоит на столе.
Дверь в кухню открылась передо мной сразу.
Перед Дамераном — не сразу.
Он подошёл следом, и дверь будто замешкалась. Дерево глухо скрипнуло, петли дрогнули, но створка осталась открытой ровно настолько, чтобы он мог войти боком. Дамеран заметил это. Тайра тоже.
— Он вас не любит, — сказала она.
— Тайра, — тихо предупредила я.
— Что? Я же не сказала, что дом умный. Хотя могла бы.
Дамеран промолчал.
На кухне всё ещё пахло холодной водой, пылью и вымытым деревом. По сравнению с главным замком это место выглядело бедно и почти жалко: стол с царапинами, пустые полки, очищенный очаг, три старых ящика у стены, Вельс-корабль на подоконнике, миски, которые мы отмывали утром. Но для меня эта кухня уже была не просто комнатой. Здесь появилось первое “каждому”. Первая тарелка без наказания. Первый ящик, который дом признал чужим.
Дамеран остановился у стола.
Его взгляд упал на три миски.
Потом на четвёртую, с отколотым краем, которую я поставила для себя.
— Это что? — спросил он.
— Посуда.
— Я вижу.
— Тогда вопрос странный.
Он медленно повернулся ко мне.
— Я прислал припасы.
— Сегодня. А до этого детям оставляли корзину у ворот.
— Это временный порядок.
— Долго тянется ваша временность. Мелл здесь почти год. Тайра дольше. Лиссар ещё дольше. Сколько раз за это время кто-то вошёл и посмотрел, есть ли у каждого ребёнка миска?
Дамеран молчал.
Тайра у стола вдруг подняла одну из мисок.
— Эта моя. Она с пятном. Я решила, что пятно похоже на кривую птицу. Если смотреть издалека и очень устать.
— Покажи, — тихо сказал Дамеран.
Она прижала миску к себе.
— Зачем?
Он замер.
— Просто хочу посмотреть.
— А потом скажете, что птицы там нет.
— Не скажу.
— Взрослые всегда говорят, что там нет того, что я вижу.
— Я не скажу, — повторил он.
Тайра колебалась. Потом всё-таки протянула миску, но не подошла. Дамерану пришлось самому сделать шаг и взять её осторожно, двумя руками, словно это была не старая деревянная вещь, а что-то гораздо более хрупкое.
Он посмотрел на пятно.
Долго.
— Похоже на птицу, — сказал он наконец. — Только крыло короткое.
Тайра недоверчиво прищурилась.
— Вы специально?
— Нет.
— Оно правда короткое?
— Да.
Она отобрала миску обратно, отвернулась и пробормотала:
— Ладно. Один балл.
Дамеран не понял.
Я поняла и едва не улыбнулась.
Лиссар у двери сказал:
— На стене покажите.
Он говорил мне, не отцу.
Я кивнула.
— Да.
Дамеран повернулся к нему.
— Что на стене?
— Смотрите, — ответил Лиссар.
На кухонной стене всё ещё виднелся след надломленного крыла, проступивший утром. Он стал бледнее, но не исчез. Три тонкие линии уходили от него туда, где тогда стояли дети.
Дамеран подошёл медленно.
Я видела, как меняется его лицо.
Сначала недоверие. Потом узнавание. Потом что-то тяжёлое, почти злое, но направленное не на нас.
— Это знак связки, — сказал он.
Я насторожилась.
— Связки?
Он не сразу ответил.
Слишком долго.
И я отметила это про себя: он знает больше, чем говорит. Возможно, не всю правду, но больше, чем я. Больше, чем дети.
— Старый родовой знак, — сказал он наконец. — Его не используют давно.
— Почему?
— Потому что он относится к закрытым практикам дома.
— К каким?
— Эвира.
— Не начинайте.
Он посмотрел на меня.
— Это не разговор для кухни.
— Очень удобное название для любой правды, которую не хотят говорить при детях.
Лиссар усмехнулся.
— Он всегда так.
Дамеран обернулся.
— Лиссар.
— Что? Я испортил тайну?
Свет в кухне снова начал сереть.
Не сильно. Но я заметила. Лиссар тоже. Он резко отступил от двери, будто хотел уйти, но дверь за его спиной глухо щёлкнула и закрылась.
Все замерли.
Дамеран поднял руку.
— Дом, открой.
Ничего не произошло.
Он нахмурился. Воздух вокруг него стал горячее, плотнее. Драконья сила коснулась двери, и деревянные панели жалобно скрипнули.
Мелл вскрикнул:
— Не надо!
Дамеран резко остановился.
— Почему?
Мальчик вцепился в своего дракончика.
— Ему больно, когда так.
В кухне стало тихо.
Дамеран медленно опустил руку.
Я видела, как трудно ему далось это движение. Для дракона сила была естественным ответом на закрытую дверь. Толкнуть, открыть, приказать, заставить. А теперь шестилетний ребёнок сказал ему “не надо”, и впервые за всё время Дамеран действительно остановился.
— Что он говорит? — спросил он у Мелла.
Мелл покачал головой.
— Он не говорит. Он держит.
— Что держит?
— Нас.
— От чего?
Мелл посмотрел на Лиссара.
Лиссар отвернулся.
Я подошла к закрытой двери и положила ладонь на дерево.
— Мы не будем уходить посреди разговора, — сказала я дому. — Но и запирать нас не надо.
Дверь не открылась.
Зато замок перестал дрожать.
Тайра тихо сказала:
— Видимо, дом считает разговор плохим, но нужным.
— Очень лестная характеристика нашей семьи, — пробормотал Лиссар.
Дамеран вздрогнул.
Семьи.
Слово прозвучало случайно, почти с насмешкой, но осталось в комнате как лишний стул за столом. Никто не знал, можно ли на него садиться.
— Я не знал, что вас кормили так, — сказал Дамеран.
Лиссар резко повернулся к нему.
— А как знали?
— Мне докладывали, что у вас есть всё необходимое.
— Необходимое — это когда не умираешь? — спросила Тайра.
Дамеран побледнел.
— Тайра.