Страница 59 из 110
— …Тогда зазвучит мой реданский рог! Там, за холмами, в глубоких, замаскированных капонирах и лесных просеках! — Радовид безумно рассмеялся, взмахнув руками. — Вся мощь артиллерии Оксенфурта, все новые дальнобойные мортиры, зажигательные катапульты Тадеуша фок Фогельзанга будут ждать этого момента! Тысячи горючих снарядов, тонны селитры и нефти разом полетят им в спины! Стены Новиграда станут для «Альбы» наковальней, а мои пушки — молотом! Мы выжжем их лавину до единого человека прямо под стенами города! Черным станет ой как не сладко… Таков мой план. Мой идеальный, кровавый час огня!
Радовид жадно схватил золотой кубок и в несколько глотков осушил его, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его паранойя нашла свое идеальное тактическое русло. Континент еще не знал битвы такого масштаба, которую безумный король Редании готовил для армии Империи Эмгыра.
Глубокая повисская ночь сковала Грозовой Ручей ледяным панцирем. Метель полностью утихла, оставив после себя пронзительную, мертвенную тишину, в которой каждый шаг отзывался сухим, пушечным треском промерзшего наста. Небо над Лешим логом очистилось, и огромная зимняя луна залила старую водяную мельницу бледным, мертвенно-синим светом. Замерзшее водяное колесо, обросшее толстыми иглами сосулек, зловеще поблескивало в полумраке.
Эксель ехал шагом, аккуратно придерживая поводья Минервы. Ведьмак Школы Грифона не снимал глубокого капюшона своего черного плаща, но его янтарные глаза чутко сканировали каждую тень у придорожного плетня.
Конрад шел слева от лошади, у самого края лесной просеки. Огромный Белый Волколак двигался абсолютно бесшумно, несмотря на свои массивные лапы и колоссальный вес — проклятая грация зверя позволяла ему буквально растворяться среди сугробов и прибрежных ив. Белый Волколак был огромен — почти вдвое больше любого человека, его спина горбилась под мощными, налитыми звериной силой мышцами. Его шерсть, густая и длинная, была белой как повисский наст, но морда и грудь были густо испачканы свежей, еще не застывшей кровью гвардейцев баронессы. Из полуоткрытой пасти, усаженной длинными, желтоватыми клыками, с тяжелым хрипом вырывались густые клубы пара, а из глубины глазниц на Экселя смотрели два человеческих, полных безумной боли и ярости глаза баронета Конрада. Человеческие глаза баронета неотрывно и с затаенной, щемящей тоской смотрели на приземистый силуэт рубленой избы мельника.
Они вышли к запруде одновременно. И тут же Эксель поднял руку в кожаной перчатке, приказывая оборотню остановиться у края лунного света.
Прямо у крыльца дома, на обледенелой деревянной скамье, укутавшись в старый овчинный тулуп, сидел старый Томаш. Мельник не ушел спать. Он сидел на жгучем морозе, безучастно глядя на замерзший ручей, и упрямо ждал вестей от ведьмака. Старик ждал конца этой затянувшейся, кошмарной истории. И он его дождался.
Минерва тихо фыркнула, нарушив звенящую тишину ночи. Томаш вздрогнул, встрепенулся и поднял голову. Увидев знакомый черный силуэт всадника на вороной кобыле, старик начал тяжело подниматься со скамьи, держась руками за сломанные гвардейцами ребра.
— Вернулся… — хрипло выдохнул мельник, делая шаг навстречу. — Слава Вечному Огню, ведьмак, ты вернулся… Ну что? Ты нашел его?
В эту самую секунду Белый Волколак сделал два тяжелых шага вперед, выходя из глубокой тени прибрежных сосен прямо на залитую ярким лунным светом поляну перед крыцлом.
Старый Томаш замер на полуслове. Его глаза округлились, а дыхание перехватило. Смертного ужаса или паники не было — мельник прекрасно знал, на какое проклятие Конрад обрек себя ради мести матери. Но то, насколько страшным, огромным и жутким оказался этот зверь на самом деле, заставило сердце старика болезненно екнуть. Мельник чуть инфаркт не словил от одной лишь глухой, удушающей жалости и тяжелого удивления. Он смотрел на монументальную белую тушу, на окровавленную морду, на лапы с пятипалыми когтями, и в его голове никак не укладывалось, что этот монстр — тот самый улыбчивый, крепкий Конрад, который еще три месяца назад шутил и таскал здесь мешки с зерном.
— Огонь Вечный… — просипел Томаш, и его голос сорвался на глухой, старческий плач. Он сделал дрожащий шаг вперед, полностью игнорируя ведьмака. — Конрад… Мальчик мой… Во что же она тебя превратила… Эта курва в шелках… Что же она с тобой сделала…
Белый Волколак медленно, со щемящей человеческой покорностью опустился перед стариком на колени прямо в сугроб. Огромное чудовище низко склонило свою белую голову к обледенелым доскам настила, из его пасти вырвался тихий, жалобный и протяжный хрип. Конрад плакал, и его тяжелые звериные слезы быстро замерзали на белой шерсти у колен мельника.
Старик Томаш медленно протянул свою иссохшую, испачканную в мучной пыли ладонь и, превозмогая дрожь, аккуратно опустил её на широкую, покрытую инеем голову оборотня, ласково погладив его между жестких волчьих ушей.
— Ничего, сынок… Ничего… — сквозь слезы прошептал мельник. — Ведьмак знает способ. Мы вытащим нашу Аннушку. Мы всё исправим.
Эксель молча наблюдал за этой сценой со спины Минервы, не вмешиваясь. Мрачный и холодный повисский рассвет постепенно занимался над Грозовым Ручьем, окрашивая заснеженную водяную мельницу в бледные тона. Детективная цепочка была выстроена без сучка и задоринки.
Конрад тяжело вздохнул, и из его пасти вырвалось густое облако пара. Оборотень медленно поднялся с колен, бросил прощальный человеческий взгляд на мельника и послушно отошел к запруде. Огромный белый зверь устроился под широким деревянным навесом мельницы, у самого обледенелого водяного колеса. Он лег прямо на заснеженные доски настила, положив массивную морду на когтистые лапы — туда, где еще три месяца назад они часами сидели с Аннушкой, прячась от холодных северных ветров. Стая диких волков осталась караулить в лесной чаше, не нарушая границ поселения.
— Заходи в избу, мастер ведьмак, — Томаш вытер слезы рукавом тулупа и толкнул тяжелую дубовую дверь. — На улице лютует мороз, а у меня печь еще теплая.
Эксель молча кивнул, оставив Минерву у плетня, и шагнул через низкий порог. Внутри дома пахло сухим укропом, старой мучной пылью и сосновым дымом. Ведьмак Школы Грифона плавно сбросил с головы капюшон черного плаща, открывая бледное лицо с янтарными глазами. Он остался стоять у притолоки, не снимая кожаных перчаток и сохраняя привычную ведьмачью собранность.