Язычник и Жимолость

Девять лет. Боже, сестра Дарби была совсем девчонкой, когда ее родила. Насколько я помню, Дарби говорила, что сестра всего на год или два старше нее. Внешне они почти близнецы.

В голове я начинаю сопоставлять даты за последнее десятилетие.

— Она узнала о беременности как раз перед тем, как меня отправили сюда, — произносит Дарби, отвечая на мой немой вопрос. — Вот почему я приехала к бабушке. Родители хотели, чтобы Далия сделала аборт, и не хотели, чтобы я об этом знала. Они думали, что если отошлют меня подальше, я ничего не выясню, — Ее голос совершенно лишен эмоций, словно она оцепенела.

— Когда ты узнала? — спрашиваю я, подавляя гнев на ее отца.

— Примерно за двадцать минут до того, как пришла к тебе и сказала, что люблю тебя, в ту ночь, когда я уехала.

Эти слова бьют под дых так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, на грудь положили бетонную плиту. Я резко поворачиваюсь к ней, но она не отрывает глаз от дороги.

— Она позвонила мне той ночью, когда мы вернулись из мастерской Рамосов, — продолжает она. — Отец отобрал у нее телефон и фактически запер в доме на несколько месяцев, пока она не согласится на аборт.

Вот оно. Трещина в ее броне.

Я помню ее страх тем летом. Помню, как она неделями не получала вестей от сестры. Помню оправдания, которые родители всегда находили отсутствию Далии. Помню, как гордился ею, когда она наконец дала им отпор, но они ответили тем, что начали игнорировать и её.

— Ей было так страшно, Лео. И когда я думаю о той ночи… о решении, которое я приняла… — Решении уехать. — Часть меня хочет, чтобы всё сложилось иначе. Я мечтала о миллионе других исходов, — она на мгновение поворачивает голову, и ее полные слез глаза обжигают меня. — Но я думаю, что если бы я не уехала… — Она сглатывает. — Я думаю, что, возможно, у нас бы не было Лу, — я вижу, как слеза скатывается по ее щеке. — Я люблю ее больше всего на свете.

Я понимающе киваю.

— Что случилось той ночью, Жимолость?

— Я была нужна сестре. Я должна была быть рядом до того, как ее загонят в угол, из которого нет выхода, и заставят принять решение против ее воли, — лицо Дарби становится предельно серьезным. — Помнишь, ты говорил мне о праве распоряжаться своим телом? О праве самой принимать решения? Далия тоже вела эту битву, по своим причинам.

Я тянусь к ней и сжимаю ее бедро, поглаживая кожу большим пальцем, пытаясь дать ей хоть какое-то утешение.

— Я понимаю, Дарби. Конечно, я понимаю. Я… — Я вздыхаю. Не хочу перетягивать одеяло на себя. Я знаю, что для нее и ее сестры это тяжелое воспоминание, но у них было десять лет, чтобы это переварить. У меня нет. — Я бы и тогда всё понял.

Она тут же кивает.

— Я знаю. Я это знаю, — Она убирает одну руку с руля и вытирает глаза. — Я собиралась вернуться. Мы с Далией должны были вместе приехать к бабушке и жить у нее. В ту ночь я угнала бабушкину машину. План был такой: доехать из Пасифик-Шорс до Канзаса, забрать Далию и вернуться вдвоем, пока отец ничего не просек, — она снова смотрит мне в глаза, ловя мой взгляд. — Я собиралась вернуться к тебе. Я всегда планировала вернуться к тебе.

Она смотрит вперед, оглядывая окрестности, словно ищет что-то. Мы въезжаем в узкий каньон, по обе стороны высятся красные скалы. В конце каньона дорога резко уходит в сторону. Я чувствую, как машина замедляется и она отпустила педаль газа.

— Почему же ты не вернулась?

Она не отвечает. Мы приближаемся к повороту. Она начинает крутить руль, но вместо того, чтобы вписаться в поворот, она замедляется до черепашьего шага, съезжает с шоссе и тормозит прямо у ограждения. Ставит на паркинг.

Она приподнимается на сиденье, снова оглядывается, а затем, пожав плечами, перебирается на заднее сиденье. Я разворачиваюсь к ней. Ее карие глаза полыхают в лучах пустынного солнца.

— Я не вернулась, потому что отец не должен был о тебе знать, Лео. Только так я могла тебя защитить, держа тебя подальше от того мира, заперев память о тебе внутри себя. Он бы тебя уничтожил. Уничтожил бы нас, — ее челюсть напрягается. — Точно так же, как он попытается сделать это сейчас.

Я перелезаю с пассажирского сиденья назад, сажусь рядом с ней, беру ее лицо в ладони и второй раз за день целую ее соленые от слез щеки.

— Я не позволю ему и пальцем нас тронуть, Жимолость.

Она отворачивается, высвобождаясь, и прячет лицо в ладонях, словно не может на меня смотреть.

Я неохотно отпускаю ее.

— Почему ты позволила пройти целому десятилетию? Почему не вернулась, когда тебе исполнилось восемнадцать? Почему не позвонила? Не написала? Почему не ответила на мои?..

Она резко поворачивается ко мне, и на ее лице — неприкрытая боль.

— Потому что потеря тебя была моим наказанием, Лео.

— Наказанием за что?