Язычник и Жимолость

Когда ее слова проникают в самую душу, я чувствую, как мое сердце обливается кровью за нее.

— Мне так жаль.

— Не жалей меня, дитя. Я этого не хочу, — Оюона улыбается. — Просто... не совершай тех же ошибок, хорошо? Сейчас я защищаю тебя, но я не смогу защищать тебя вечно, и уж точно не от всего на свете. В конце концов, тебе придется начать постоять за себя и дать отпор отцу. Надеюсь, это лето научит тебя, как это сделать.

— Я тоже, — шепчу я. — Сегодня у меня свидание. Мое первое свидание с парнем еще в Канзасе... оно прошло не лучшим образом. Лео хочет попытаться это исправить. Думаю, он просто ведет меня на ужин.

Она кивает:

— Этот мальчишка, тот еще язычник, но у него доброе сердце, и ему через многое пришлось пройти.

— Это точно, — тихо отзываюсь я.

— И что ты собираешься делать с ним, когда в конце лета вернешься домой?

— Надеяться, что когда-нибудь смогу вернуться сюда.

Надежда это всё, что у меня есть.

Бабушка печально улыбается:

— Знаешь, у меня со спиной совсем беда стала, — она слегка покачивает вино в бокале. — В последнее время мне тяжело подниматься и спускаться по лестнице.

Она лжет. Она самая спортивная семидесятилетняя женщина из всех, кого я встречала.

— Может быть... может быть, мне понадобится, чтобы ты осталась здесь и помогала мне, — она взглядывает на меня, и в ее глазах вспыхивает огонек. — Если, конечно, ты не против закончить здесь свой выпускной класс.

Я расплываюсь в ответной улыбке:

— Я как раз думала о том, чтобы поступать в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Сделать это было бы гораздо проще, если бы я уже жила тут, — я пожимаю плечами. — Ну, знаешь, экскурсии по кампусу и всё такое.

Вряд ли мой отец согласился бы на что-то подобное, даже если бы он не был на меня в обиде, а он на меня очень даже в обиде. В прошлое воскресенье он снова запретил мне разговаривать с Далией. Я пыталась звонить ей сама, но каждый раз вызов шел прямиком на голосовую почту.

Я сказала родителям, что не желаю с ними общаться, пока они либо не объяснят мне, что происходит с сестрой, либо не дадут мне поговорить с ней лично. Отец был в ярости, допытывался, что это в меня вселилось. Мне показалось, что я заметила крошечную искорку одобрения в глазах мамы, когда я проявила это неповиновение. Как бы то ни было, я велела им позвонить мне только тогда, когда я смогу поговорить с Далией и отключилась.

С тех пор я ни от кого ничего не слышала. Завтра воскресенье, и я надеюсь на звонок от Далии, но особо на него не рассчитываю. Такова большая часть моей жизни, когда дело касается отца: надежда без ожиданий. Я могу надеяться, что он разрешит мне остаться с бабушкой на следующий год, надеяться, что он позволит мне учиться здесь, в Калифорнии, надеяться, что даст поговорить с сестрой, надеяться, что подарит мне свободу.

Но в глубине души я слишком хорошо знаю, что не стоит ждать ничего из этого.

— Будь осторожна и хорошо повеселись сегодня, — Бабушка подмигивает мне, встает из-за стола и выходит из комнаты с бокалом вина в одной руке, а в другой электронная книга, наверняка с одним из тех любовных романов про ковбоев, которые, я знаю, ей нравятся.

У меня никогда не было примера для подражания, никого, на кого бы я по-настоящему равнялась и кем хотела бы стать, но мне кажется, что в старости я хотела бы быть похожей на нее. Жить в доме на утесе с видом на море, проводить дни, ухаживая за садом, ходить на фермерский рынок, сидеть на террасе за чтением пикантных романов и попивать вино.

Я могу лишь надеяться, что вместе с этим у меня будет любовь длиною в жизнь и человек, который будет держать меня за руку в этих креслах-качалках. И, может быть, любимое дело тоже.

Я оглядываю столовую бабушки, замечая цветы, распускающиеся на подоконниках снаружи, и представляю, каково было бы, если бы это был мой дом. Мой настоящий дом. Я понимаю, что это самое близкое к ощущению дома, которое я когда-либо знала.

— Бабуль! — кричу я, привлекая ее внимание, прежде чем она выйдет на улицу.

— Да? — откликается она.

— Ты можешь показать мне свой сад на этой неделе? — я прикусываю губу. — Как думаешь, я могла бы где-нибудь посадить цветы?

В ответ раздается заливистый смех, а затем я слышу, как захлопывается задняя дверь.

Я улыбаюсь самой себе, когда в парадную дверь громко стучат. Поднимаясь из-за стола, я провожу пальцами по волосам и разглаживаю платье. Я убеждаю себя, что не нервничаю, но в животе порхают бабочки, а сердце готово выпрыгнуть из груди, когда я открываю дверь и вижу его.

Он улыбается мне своими мальчишескими ямочками и глазами пронзительно-голубого цвета. Его волосы убраны с лица, он прислонился к дверному косяку, сунув одну руку в карман, а в другой держа букет цветов. Его кожа кажется золотистой на фоне белой рубашки с коротким рукавом и черных шорт. Ноги в кедах Vans скрещены в щиколотках.

Пока я разглядываю его, я понимаю, что он делает то же самое со мной.

— Ты, без сомнения, самый прекрасный человек, которого я когда-либо видел.

Я опускаю взгляд на свои ноги, чувствуя, как к лицу приливает жар. Я кусаю губу, чтобы скрыть, как сильно от его слов мне хочется хихикать.

— Ну уж нет, — он щелкает языком. — Я же просил тебя не прятать от меня свои улыбки.

Я поднимаю голову и позволяю ему увидеть это — то, какие чувства он во мне вызывает.

— Я просто не знаю, что сказать, — наконец шепчу я.

— Скажи «спасибо».

— Спасибо, — Я киваю на букет в его руке. — Ты принес мне цветы?

— Жимолость.

Я смеюсь, когда он протягивает мне цветы. Они пахнут сладко и нежно.

— Где ты нашел букет из одной только жимолости?

— Нигде, — он пожимает плечами. — У моих соседей в палисаднике растет куст, так что я прокрался туда посреди ночи и нарвал их для тебя.

— Лео, — я отрываю взгляд от цветов и смотрю ему в лицо. — Тебе же могло влететь за это.

Он улыбается, и ямочки на его щеках становятся глубже.

— Оно того стоило.

Я подаюсь вперед и быстро целую его в щеку. Теперь уже он краснеет, когда я отстраняюсь.

— Спасибо, — говорю я. — Они чудесные и просто идеальные.

— Совсем как ты.

Боже, он просто нереальный.

Я иду на кухню, наполняю вазу водой, ставлю в нее цветы и возвращаюсь к Лео у входной двери. Он берет меня за руку и ведет вниз по ступеням бабушкиного крыльца к какому-то черному классическому масл-кару, названия которого я не знаю.

Я смотрю на него, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот.

— Что это?