Язычник и Жимолость

Я это сделала? С собой? С Лео? С тем крошечным существом, которое только начало пускать корни в моем теле? Малыш. Мой. Лео. Наш. Его ямочки на щеках. Мои глаза. Его смех. Мой нос.

Внутри меня бушует воронка эмоций, ни одну из которых я не могу ухватить или осознать. Кажется, я кружусь вместе с ними, больше не владея собой.

— Это я... — Горло перехватывает, когда я произношу это вслух. — Это моя вина?

Доктор Монтгомери смотрит на моего отца, и я следую за её взглядом. Гнев всё еще написан на его лице, но, клянусь, он слегка смягчается, совсем чуть-чуть, словно он и впрямь не знал, что я была не в курсе. Кажется, он чувствует мою вину, и в самой глубине его души просыпается желание утешить меня этим мимолетным проявлением мягкости.

— Вполне возможно, что травма и стресс от аварии спровоцировали это, да. Но выкидыши на столь ранних сроках случаются крайне часто. Невозможно знать наверняка.

— Какой... какой был ср... срок? — Каждое слово дается с трудом сквозь рыдания.

— Трудно сказать точно. Вы помните, когда у вас был последний цикл?

Я пытаюсь вспомнить начало лета, последний раз, когда покупала тампоны в магазине. Как я могла не заметить?

— В середине июня, кажется.

Врач кивает, делая пометку в карте.

— Значит, примерно шесть недель, — Она склоняет голову набок. — Это совпадает с вашим... — Она косится на отца. — С вашим графиком?

Я опускаю глаза на колени, не в силах смотреть ни на кого из них. Я вспоминаю ту идеальную ночь на нашем уединенном пляже. В голове складываются цифры, и я понимаю, что той ночью зародилось гораздо больше, чем просто наши с Лео чувства.

Я киваю.

— Перед выпиской я бы хотела сделать контрольное УЗИ, чтобы убедиться, что всё в порядке.

Она протягивает отцу стопку брошюр.

— Выкидыш, хоть он и часто встречается, это всё равно утрата. После этого бывает тяжело восстановиться. Здесь указаны ресурсы, которыми мы рекомендуем ей воспользоваться, если ей будет трудно справиться...

Она продолжает говорить, но я её больше не слышу.

Она объясняет план реабилитации, как ухаживать за сломанной ногой, предупреждает о боли и кровотечении, которые будут сопровождать потерю беременности. Я ничего из этого не воспринимаю. Сама мысль об этом невыносима.

Я думаю только о нём.

О том, что бы он об этом подумал. Что бы он подумал обо мне.

Смог бы он любить меня и дальше после такого? Он обещал всегда меня защищать, но что он скажет о том, что я натворила? О том, что я не смогла защитить жизнь, которую мы создали вместе?

Смог бы он меня простить?

Я молча плачу, пока врач вещает, и понимаю, что она ушла, только когда хлопает дверь и на меня ложится тень: отец встал со стула.

— Довольно, — отрезает он. — Ты не имеешь права. Не смей больше плакать.

Я поворачиваю голову, смотрю на него, но слов нет.

У меня не осталось сил бороться и не за что больше бороться.

— Ты сама это на себя навлекла, Дарби. А теперь возьми себя в руки. Как только тебя выпишут, мы едем домой.

— Мне нужен телефон, — говорю я дрожащим голосом. — Мне нужно сказать Лео.

Отец шагает перед кроватью и саркастически хохочет.

— Лео? Так его зовут? — Он проводит рукой по лицу. — Твой телефон разбился в аварии. Я уже отключил твой номер. В ближайшее время он тебе не понадобится.

Я только хлопаю глазами.

Он смотрит на меня в упор.

— Чего ты от меня ждешь, Дарби? С тобой покончено. Твоя бабушка сообщит этому мальчишке, что всё, что между вами было, в прошлом, и он волен жить дальше.

— Она этого не сделает.

Холодно улыбнувшись, он произносит:

— Если она хочет сохранить свой чертов дом, то сделает, — он качает головой. — К тому же, после того фокуса, что ты выкинула, она согласилась со мной: тебе лучше никогда больше не видеть этого парня и не ногой в этот город. Ты угнала её машину, Дарби. Твоя бабушка перестала быть твоим союзником в ту минуту, когда ты так подло сбежала.

Я лишь сильнее вжимаюсь в постель, пряча лицо в ладонях, позволяя горю окончательно поглотить меня. Я не смотрю на него. Я никуда не смотрю. Я проваливаюсь в темное отчаяние, пока события последних суток смыкаются вокруг меня.

Отец продолжает, теперь его голос звучит мягче:

— Так будет лучше, милая. Этот парень развращал тебя всё лето, заставлял верить в то, чего нет. Что он любит тебя, что ты ему дорога. Всё, что ему было нужно, это именно то, что ты ему дала. Теперь, когда он это получил, ты ему больше не нужна.

Нет. Это не про него. Ты ошибаешься.

— Даже если я не прав, и он действительно такой, каким ты его себе вообразила, я делаю тебе одолжение. Потому что, как только этот парень узнает, что ты наделала, он сам не захочет иметь с тобой ничего общего.

Этот вывод звучит гораздо логичнее.

Внезапно слезы перестают течь, словно в теле иссякли их запасы. Словно я оцепенела.

Непоправимо сломлена. Безнадежна. Бездушна.

— В любом случае, лучше умыть руки, — подытоживает он наконец.

— Ты правда думаешь, что он бы меня возненавидел? — спрашиваю я скорее саму себя, чем его.

— Я бы возненавидел, — бросает отец как нечто само собой разумеющееся. — Ты сбежала посреди ночи, ничего ему не сказав. Лгала ему. Бросила его. Ты вела себя невероятно безрассудно и глупо. Подвергла себя опасности и по пути убила его ребенка, — он мрачно усмехается. — Я бы никогда не простил твою мать, если бы она выкинула что-то подобное.

Бросила его.

До меня доходит: от этого нет пути назад. От того, что я сделала.

Я наконец поднимаю голову, отец хмуро смотрит на меня. Интересно, видит ли он в моих глазах невыносимую сердечную муку? Видит ли он, насколько я раздавлена, потеряна и разбита?

Он склоняется над кроватью, и я вздрагиваю, когда он тянется к моему лицу, но он нежно берет меня за щеку.

— Может, всё это было лишь уроком, показавшим тебе, что ты не была готова к такой жизни, Дарби. Ты не была готова к той каше, которую заварила. Может, это знак, что пора вернуться домой и начать всё сначала. Ты хорошая девочка, милая. Не стоит позволять одному лету погубить тебя окончательно.

Я пытаюсь заглянуть внутрь себя, отыскать его голос, все те напоминания, которые он оставлял мне за недели нашей близости, но чувствую лишь пустоту там, где раньше был он.

Мне кажется, я оставила осколки обеих наших душ на обочине той дороги в каньонах Юты, я просто не могу их найти. Кажется, я сломала нас обоих.