Высота памяти

Глава 27 «Веселов спрашивает снова»

Я сел.

Табурет качнулся на земляном полу. Под правой ножкой лежала щепка, под левой ничего, и спине всё время приходилось выбирать, куда падать. Руки я оставил на коленях.

Веселов развязал папку. Сверху лежала копия той самой ведомости, которую четыре дня вели у Гришина: пятое декабря — пять готовых машин, шестое — шесть, седьмое — семь, восьмое — восемь. Девятая оставалась в ремонте. Ниже — пятьдесят семь самолёто-вылетов, один повреждённый Як, потерь лётчиков нет.

В копии сохранилась зачёркнутая строка. Двадцать минут, написанные моей рукой, и рядом исправление: пять. Под ним — подпись Гришина.

Веселов придвинул лист ко мне.

— Ваш почерк?

— Мой, — ответил я.

— Ошиблись?

— Перенёс время не из той строки журнала. Капитан поднял первичную запись. Получилось пять минут.

— Почему не переписали лист набело?

— Тогда исчезло бы, откуда взялась ошибка.

Он положил рядом второй лист. На нём Гришин крупно вывел: «Четверо суток. Только данные эскадрильи».

— Это тоже вы предложили?

— Нет. Капитан написал.

— А вы согласились.

— Потому что так и есть.

— Что именно есть?

— Четыре дня. Одна эскадрилья. Пятьдесят семь вылетов. Всё остальное надо проверять дальше.

Веселов поднял на меня глаза.

— Значит, цифры ничего не доказывают?

— Пока доказывают только то, что написано в строках.

За стеной коротко взял мотор. Звук поднялся, захлебнулся и оборвался. Кто-то не стал удерживать неудачный запуск и теперь, наверное, искал причину. В землянке снова стало слышно, как коптилка тянет фитиль.

Веселов не записал мой ответ. Перевернул ведомость, прочёл оборот, хотя там ничего не было, и вернул лицом вверх.

— Я сказал, что к эскадрилье вопросов нет. Это не значит, что мне неинтересно, как она получила такие листы. Вы понимаете разницу?

— Понимаю разницу.

— Хорошо. Тогда ещё раз: кто решил оставить ошибочную строку?

— Капитан приказал не переписывать сумму, пока не проверим источник. Я оставил обе цифры.

— Не «мы»?

— Нет. Он приказал. Я оставил.

В дверь ударили один раз, костяшками. Веселов посмотрел на вертушку, но не встал.

— Марк Осипович, — сказал за дверью Гришин. — Если вы собираетесь спрашивать, кто здесь за что отвечает, спрашивайте при том, кто отвечает.

Веселов подержал ладонь на папке, потом откинул вертушку. Гришин вошёл боком, пропуская с полой мокрый снег, закрыл дверь и остался стоять. Свободного места для второго сиденья в землянке всё равно не было.

— Товарищ капитан, я просил не вмешиваться.

— А я не вмешиваюсь. Я присутствую.

— Это разные слова.

— Вот и запишите оба.

Карандаш уже был у Веселова в пальцах.

— Пройдём по подписям, товарищ капитан. Колонку исправности кто закрывал?

— Дежурный инженер. После докладов механиков.

— Откуда прибавились три машины?

— Благодаря тому, что техники работали ночью, а лётчики летали днём.

— Я прошу причину, товарищ капитан.

— А я вам её даю. Шестую машину допустил инженер. Седьмую подняли после ремонта. На восьмой трижды гоняли мотор, потом руление, потом подпись. Если вам нужна одна фамилия вместо этих людей, такой причины у меня нет.

Веселов дождался тишины.

— Режимы подготовки машин к морозу кто предложил разделить?

— Механики. У каждого борта своё состояние. Лунин собрал. Соколов потребовал карточку на каждую машину, чтобы смена принимала не рассказ, а сделанную работу. Я утвердил.

— Подъём дежурной пары кто велел измерить?

— Соколов, — ответил Гришин.

— Повторить?

— Я приказал.

— Первую строку записал?

— Соколов записал.

— Ошибся в ней?

— Он ошибся.

— Исправление потребовал?

— Я потребовал.

Карандаш шёл по бумаге быстро, без нажима. Гришин отвечал рублеными кусками, и каждый кусок Веселов укладывал в свою строку. Не отнимал у командира приказ, у инженера допуск, у Лунина мотор. Моей фамилии ему хватало и там, где от общей работы мне принадлежал один способ записи.

— Какой вывод вы сделали из четырёх суток? — спросил Веселов.

— Никакого окончательного. Будет другая погода, другая задача, другой расход — получатся другие цифры. Пока порядок оставляю. Через неделю сравню.

— Это вы так решили или Соколов подсказал?

Гришин шагнул к столу. Полушубок задел стену, с брёвен посыпалась сухая земля.

— Я командир эскадрильи. Мне не подсказывают, как мальчишке у доски. Мне предлагают. Я решаю. Если решение плохое — отвечаю я. Если хорошее — тоже.

Веселов придвинул первую страницу папки.

— Именно это у меня и записано с июля.

Гришин замолчал. Он пришёл поставить себя между мной и папкой, а оказалось, что место для него там оставили заранее — отдельной графой, с должностью и подписью.

— Вы хотите сказать, что Соколов ни при чём? — спросил Веселов.

— Хочу сказать ровно обратное. Пара — с него началось. Красная очередь работ — он принёс порядок, Лунин наполнил его железом. Разборы с Дёминым — вместе. Передача группы — Соколов. Карточки на зимней стоянке — тоже от него. Но ни одно я не принял на веру. Где не понимал — заставлял показать. Где не мог проверить — ограничивал одним вылетом или одной неделей. Где ошиблись — писал, что ошиблись.

— Почему принимали дальше?

— Потому что он не просит верить. Приносит место, где его можно поймать.

Карандаш остановился.

Гришин не заметил. Или заметил и решил, что отступать поздно.

— И ещё потому, — продолжил он, — что после ошибки он не ищет, кто виноват ниже званием. Седьмого июля отправил главную силу не туда. Написал сам. На разбор пришёл сам. После этого его от карты не убрали — у карты ему и положено было остаться. Чтоб второй раз так не сделать.

Веселов записал последнюю фразу целиком. Я видел по движению карандаша: медленнее на словах «не убрали», короткая остановка перед «второй раз».

Гришин наконец понял: защищает меня тем, ради чего Веселов приехал. Но сказанного не забрал.

— Довольно? — спросил он.

— Для вашей части разговора — да. Благодарю, товарищ капитан.

— Я останусь здесь.

— Я это уже понял.

Веселов убрал ведомость вниз и достал четыре старых листа — с обгорелым краем, бурыми разводами, дыркой от прежней подшивки, — затем разложил их не веером, а цепочкой по датам.