Девятиэтажка. Трилогия

– Поднять всех. – Голос Владимира зазвенел. – Всю знать, всех без исключения. Немедленно.

Пока дружина выполняла поручение, привели гречанку. Ту которая вечером расстёгивала ремни его доспеха. Она вошла спокойно, без страха. Двое гридей держали её за локти, но она не вырывалась. Светлые волосы растрепались, туника помялась, но держалась она прямо, глядя перед собой.

Допрашивали люди Владимира – суровые, злые, с красными от недосыпа глазами. Но та и не собиралась ничего скрывать. Говорила по‑славянски неплохо, обходясь без переводчика. Только лёгкий акцент напоминал, что она из римлян.

– Мы с братом действовали сами, – сказала она ровно. – Никто нам не помогал. Никто не знал. Мы не хотели, чтобы чужаки правили нашим городом.

Сергей смотрел на неё и думал, что ей, наверное, нет и двадцати. Совсем девчонка.

– Зачем? – спросил он. – Зачем ты пришла ко мне?

Девушка молчала.

Сергей вспомнил кувшин на мраморном столике.

– Принесите кувшин, – сказал он гридю. – В моей комнате, на столике у купальни.

Гридь кивнул, вышел. Через минуту вернулся с кувшином и чашей. Сергей взял кувшин, подошёл к девушке, плеснул немного в чашу и протянул ей.

– Пей.

Она узнала кувшин. Зрачки её дрогнули, но лицо осталось неподвижным.

– Нет.

Андрей взял чашу из рук Сергея, понюхал. Потом плеснул немного на ладонь, растёр, понюхал снова.

– Тот же яд, – сказал он.

Владимир, стоявший у окна, повернулся. Он ничего не сказал, но взгляд его был таким, что грек‑стражник, всё ещё жавшийся в углу, побледнел став похожим на бескровную мумию.

Девушку увели.

Тем временем на площади, где совсем недавно Владимир обещал мир и справедливость, собирали знать. Херсонес был городом старым, и знатных родов здесь хватало. Дружинники вытаскивали их из домов – сонных, перепуганных, ничего не понимающих. Кого‑то вели под руки, кого‑то волокли силой. Женщины плакали, цеплялись за мужей. Дети кричали, не понимая, что происходит. Старики шли молча, с каменными лицами.

Их выстроили на площади – всех вместе. Сергей, стоя у края помоста, прикинул в уме: около двух сотен. Мужчины – в дорогих туниках, с перстнями на пальцах и золотыми цепями на шеях. Женщины – в шёлковых платьях, с забранными под сетки волосами, некоторые с младенцами на руках. Дети – от грудных до подростков, жались к матерям и смотрели на вооружённых людей круглыми от ужаса глазами. Старухи в чёрных платках, старики с посохами.

Обычных жителей было немного – большинство попрятались по домам, завидев, как дружинники тащат их бывших хозяев. Но те, кто пришёл, стояли поодаль, смотря и перешёптываясь. Сергей не видел что они переживают, скороее злорадствуют. Видимо, старая знать не слишком‑то любила свой народ.

Владимир поднялся на помост, обвёл площадь взглядом. Гул голосов стих.

– Жители Херсонеса, – начал он.

– Не так давно я обещал вам мир. Обещал вам защиту. Обещал что никто не тронет ваших жён и детей. Я дал слово. Слово князя.

Он выдержал паузу.

– А эти люди, – он обвёл рукой сбившихся в кучу знатных, – эти люди, которым я сохранил жизнь, убили моего сына. Моего сына, который никогда не сделал им зла. Моего сына, который верил, что с ними можно говорить, как с честными людьми. Они убили его. Отравили, как крысу.

По толпе знати прокатился ропот.

– Вы, – Владимир повернулся к знати, – вы, гордящиеся своими древними родами, вы, считавшие нас варварами, – вы нарушили закон. Закон божий. Закон человеческий. Вы ударили в спину. Вы думали, что мы не узнаем. Вы думали, что мы простим.

Он шагнул вперёд, и его лицо исказилось.

– Вы ошиблись.

Он снова повернулся к толпе горожан.

– Я не хотел этого. Клянусь Богом, не хотел. Я хотел мира. Но когда мне плюют в лицо, я не подставляю другую щёку. Я вырываю язык.

Он перевёл дух и заговорил снова – обращаясь уже не только к знати и жителям, а еще и к своей дружине, стоявшей вдоль стен.

– Слушайте меня, мои воины. Слушайте меня, люди Херсонеса. Слушай меня, Бог на небесах.

Он поднял руку, и на площади стало совсем тихо.

– Именем закона, который я чту, именем справедливости, которую я творю, именем моего убитого сына, я, Владимир, князь киевский, объявляю свой суд.

Он обвёл взглядом сбившихся в кучу знатных.

– Все мужчины этого города, носящие знатное имя, – приговариваются к смерти. Вы умрёте сегодня, на этой площади, перед теми, кого вы презирали.

Он перевёл взгляд на женщин и детей.

– Ваши жёны и дети – не умрут. Но разделят ваш позор. Они будут проданы в рабство. На рынках Итиля, Константинополя, Сугдеи – везде, куда заходят купцы, будут знать: вот они, семьи тех, кто предал своего князя.

Он опустил руку.

– Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит.

Площадь взорвалась криками. Женщины рыдали, мужчины пытались вырваться, но дружинники держали крепко. А Владимир уже повернулся к главе городской стражи – тому сутулому греку, что опознал убийцу.

– Ты. Ты знаешь их всех. Ты поведёшь моих людей. Каждый дом, каждый подвал, каждая щель – вы прочешете весь город. Ни один знатный не уйдёт. Отвечаешь головой.

Грек закивал, захлёбываясь словами благодарности. Владимир, не глядя на него, сошёл с помоста.

Сергей стоял у стены и смотрел. Вмешиваться он не собирался.