Девятиэтажка. Трилогия

– Да, не все. Только исключения подтверждают правила, сам же знаешь. Здесь, в этом времени, всё даже честнее в каком‑то смысле. Здесь никто не притворяется. Здесь война – это война, а мир – это мир. И те, кто рвётся к власти, не скрывают, зачем они это делают. Это там, в будущем, всё завуалировано красивыми словами про демократию и права человека. А здесь – проще. Здесь всё видно. И поэтому, может быть, даже легче. Потому что знаешь, чего ждать.

Сергей долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом вдруг нахмурился и спросил:

– Но как тогда быть с генералом? Он ведь тоже власть?

Анна покачала головой.

– Нет, Серёж. Он – лидер. Тот, кого выбрали мы сами. Власть и лидерство – это разные понятия, в самой своей сути. Власть берут, лидерство – отдают. Власть держится на страхе и подчинении. Лидерство – на доверии. Генерал не рвался командовать, не расчищал себе место локтями. Его выбрали мы, потому что поняли: он справится. Он не властвует над нами – он ведёт. И пока он чувствует эту грань, пока не переступает её – он остаётся лидером. Как только переступит – станет властью. Со всеми вытекающими.

Сергей снова замолчал, глядя на огонёк свечи. Потом усмехнулся.

– Значит, мы просто строим ту же самую систему, только на тысячу лет раньше?

– Может быть. А может, и нет. Может, у нас получится иначе. Мы же помним, как было там. Может, это нам поможет не повторить ошибок.

– Хотелось бы верить.

А утром пришло известие, что у берегов Херсонеса собирается римский флот. Владимир, чьи дозорные ладьи заметили скопление вражеских вымпелов, очень жаждал получить поддержку от союзников. Гонец, молодой парень с княжеским стягом за спиной, загнал коня и чуть не погиб сам, неся эту весть. Сергей, сидевший на своей балконной табуретке с кружкой пшеничного кофе, услышал новость от Анны и выругался. Что им, неймется, что ли? Только‑только разобрались с одной засадой, только‑только похоронили пацанов – и вот опять. Римляне словно не знали усталости.

Но, выругавшись, он вдруг поймал себя на мысли, что злость эта какая‑то неполная. Что под ней, на самом дне, шевелится что‑то похожее на азарт. Он устал. Устал от лежания на диване, от балконной табуретки, от вынужденного безделья. Плечо ещё ныло, рука слушалась плохо, но в целом он чувствовал себя уже вполне боеспособным. Хотелось пожить по‑человечески. Чтобы свобода, ветер, грохот пушек.

Да и морской бой – это совсем не то, что сухопутный. На земле римляне ещё могли что‑то противопоставить – те же широкие щиты, конницу, дисциплину. На море же преимущество девятиэтажников было фатальным для противника. Скорость, манёвренность и главное – огневая мощь. Драккары и дромоны Новороссийска были вооружены пушками, которых не имел ни один флот этого времени. Это как на танке против трактора – примерно такое соотношение. Один залп картечью мог смести с палубы половину экипажа, а ядро – пробить борт. Римские корабли, даже самые большие, не были рассчитаны на такой удар.

Поэтому, не дожидаясь, пока его позовут, Сергей поднялся, натянул чистую рубаху, поплевал на торчащие дыбом волосы, и поднялся к генералу.

Максимов не возражал. Поинтересовался только здоровьем – так, для проформы, потому что видел: перед ним стоит не больной, а человек, который уже всё для себя решил. И сказал, что выходят через четыре часа тремя дромонами и парой экспериментальных драккаров, почти без десанта, но с упором на огневую мощь: носовые и кормовые стомиллиметровки, бортовые шестидесятки, вертлюжные пищали и ракетные установки. Дромоны же обычные, несущие и приличное количество бойцов, и максимально вооруженные огнестрелом.

Сергей понимал такую тактику. Драккары быстрее, маневреннее, они должны были первыми ворваться в строй врага, расстрелять самые опасные цели и связать противника боем. Дромоны, более вместительные, но медлительные, подойдут следом, и высадят десант – если дело дойдёт до абордажа. А если нет – добьют уцелевших с дистанции. Всё просто. Всё, как они уже делали не раз.

А то, что ромеев надо окоротить, – тут и речи нет. Надо обязательно. Иначе они, почувствовав слабину, попрут снова. И тогда уже не отобьёшься.

Так что получив от генерала «благословение», Сергей вышел и направился к себе.

Собирался долго. Анна всё переживала, как он со своим плечом – рана ещё не зажила толком, рука слушалась плохо, и каждое резкое движение отдавалось болью. Она не спорила, не уговаривала остаться – понимала, что надо, да и не удержишь его. Он упрямый: если что в голову вбил – не разубедишь. Только вздыхала, глядя, как он затягивает ремни, и молча проверяла, хорошо ли перевязана рана под кольчугой.

Когда всё было готово, он поцеловал её в лоб, задержал губы на секунду дольше обычного, и вышел.

До причала шёл пешком, почти не обращая внимания на окружающее. Все было обычно, привычно, не интересно.

И тут, у самого трапа флагманского дромона, он увидел генерала.

Максимов стоял на корме и смотрел в море.

Сергей подошёл, Максимов повернулся, поймал его удивлённый взгляд и усмехнулся.

– А что, капитан? Я тоже засиделся. Проветрюсь.

Сергей хотел что‑то сказать – про возраст, про риск, про то, что генералу нечего делать в морском бою, когда есть Бородин, Дронов и он сам, – но осёкся. В конце концов, Максимов имел право. Он их лидер. Он провёл их через всё. И если старый генерал хотел лично увидеть, как горят римские корабли, – кто мог ему запретить?

Ветер был попутный. Свежий, ровный норд‑ост, какие часто дуют в этих краях осенью и зимой, но сейчас, в разгар сезона, он словно специально подгадал для них. Паруса трёх дромонов и двух драккаров надулись тугими, белыми пузырями, и эскадра, разрезая форштевнями воду, помчалась на запад. Расстояние до Херсонеса по морю составляло около двухсот пятидесяти километров. При попутном ветре, дающем скорость в восемь‑девять узлов, на переход требовалось около пятнадцати‑семнадцати часов чистого хода. Вышли они в полдень, и уже к рассвету следующего дня, когда небо на востоке только начало сереть, впереди показался знакомый берег.

Сергей, успевший подремать прямо на палубе, уже привычно завернувшись в плащ, проснулся от перемены в гуле корабля – паруса заполоскали, меняя галс. Он встал, потрогал плечо – рана ныла, но уже не так сильно, – и поднялся на нос. Там, у самого форштевня, Максимов и Бородин, как два каменных изваяния, замерли, прильнув к биноклям.

– Что видно? – спросил Сергей, подходя.