Страница 177 из 232
– Цельсь! – рявкнул Сергей, и канониры припали к запалам. – Огонь!
Пушки рявкнули. Три столба дыма вырвались из стволов, и картечь с воем ушла в гущу когорты. На таком расстоянии заряд уже рассеивался, но всё ещё сохранял убойную силу. Железный град ударил в щиты, в шлемы, в незащищённые лица. Первая шеренга легла почти полностью. Щиты треснули, разлетелись. Несколько легионеров рухнули, не успев вскрикнуть. Один, с пробитым нагрудником, сделал ещё два шага и упал лицом в пыль. Другой, получив заряд в бедро, закричал и повалился на бок, зажимая рану.
Строй когорты заколебался. Задние ряды налетели на передних, споткнулись о тела. Центурион в шлеме с гребнем что‑то заорал, перекрывая стоны, и строй начал выравниваться. Легионеры смыкали щиты, перешагивали через убитых, упрямо шли вперёд. Но темп их сбился. И Сергей, глядя на это, успел подумать, что они только что выиграли ещё немного времени. Совсем немного. Но в бою и это – бесценно.
Когорта надвинулась. Сергей видел их лица – сухие, обветренные, с жесткими складками у ртов. Ни страха, ни злобы. Только сосредоточенность. Они не бежали, они шли, и их щиты смыкались, образуя глухую стену.
– Пушки, товсь! – гаркнул он, и канониры припали к запалам. – Пли!
Три ствола ударили одновременно, почти в упор, поверх голов передней шеренги. Картечь хлестнула по когорте, как плеть, и первые ряды римлян повалились, словно подкошенные. Но задние, перешагивая через тела, уже ломились вперёд, и их было много. Слишком много. Они врезались в каре, как волна в скалу, и началась резня.
Сергей дрался в первом ряду. Он отбил пилум, ткнул мечом в чью‑то грудь, почувствовал, как клинок скользнул по ребрам, и тут же получил удар щитом в плечо. Отшатнулся, выругался, снова вскинул меч. Рядом, плечом к плечу, рубились его пацаны. Точнее умирали.
Один, совсем молодой, белобрысый, с лицом, ещё не знавшим бритвы, пропустил укол пилума в горло. Он захрипел, выронил щит и рухнул под ноги наступающим, заливая песок кровью. Другой, оставшись без оружия, вцепился зубами в руку легионера и повалил его на землю, прежде чем сразу два меча пронзили ему спину. Третий, высокий, чернявый, с обрубком алебарды, стоял, привалившись спиной к щиту, и отбивался от наседавших римлян, пока не рухнул, получив удар копьем в висок.
Сергей видел всё это краем глаза, но не мог остановиться. Он рубил, колол, уворачивался, и его меч уже стал скользким от крови. Рядом с ним, сжимая древко барабана, упал Володя. Тот, кому генерал прочил великое будущее. Стрела вошла ему в грудь. Он захрипел, схватился за древко, и его пальцы, ещё минуту назад отбивавшие ритм, заскребли по дереву. Потом замерли. Барабан смолк.
Каре дрогнуло. Задние ряды, оставшиеся без командиров, начали отступать. Передние, кто ещё держался, дрались с отчаянием обречённых. Сергей, стиснув зубы, выкрикивал команды, пытаясь сомкнуть строй, но римляне лезли со всех сторон, и на месте каждого убитого вырастали двое новых. Он понимал: ещё немного, и они лягут здесь все. До последнего. И тогда он, перекрывая шум боя, заорал:
– Каре! Держать строй! Держать строй, мать вашу!
И в этот момент, перекрывая лязг железа и крики умирающих, снова ударил барабан.
Бум. Бум. Бум.
Не тот, прежний – частый и злой, под который они бежали в атаку. Этот был редким, тяжёлым, как удары сердца, которое отказывается останавливаться. Сергей обернулся и увидел, кто подхватил палочки.
Это был мальчишка. Совсем пацан, лет четырнадцати, не больше. Из тех, кого брали в каре запасными – подносить заряды, таскать раненых. Он стоял над телом Володи, и его лицо, бледное, перепачканное пороховой гарью, было мокрым от слёз. Но руки, сжимавшие палочки, не дрожали. Он бил. Редко, тяжело, но бил. И этот ритм, этот простой, древний, как сама война, звук, разнесся над полем, перекрывая грохот боя.
Щиты сомкнулись.
Не все. Не сразу. Но те, кто ещё мог стоять, кто ещё держал оружие, – они услышали. Они повернулись на звук, и в их глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, мелькнуло что‑то иное. Упрямство. Злость. Нежелание умирать просто так. Пики снова опустились. Алебарды упёрлись в землю. Каре, только что готовое рассыпаться, сжалось, как раненый зверь, ощетинившийся иглами.