Девятиэтажка. Трилогия

Глава 3 Табак

Рассвет был серым и холодным. С моря тянул влажный ветер, шевелил полотнища знамён, забирался под плащи, и вообще был крайне неприятен. На центральной площади, там где ещё вчера Владимир обещал мир, собралась толпа.

На каменном помосте возвышался грубо сколоченный деревянный эшафот. Рядом, прямой как палка, стоял осуждённый дружинник. За ночь хмель вышел, и теперь, перед лицом смерти, вчерашний мальчишка, поддавшийся пьяной злобе, превратился в мужчину, готового принять кару.

Владимир шагнул вперёд. На нём был тот же доспех, что и вчера, но лицо осунулось – видно было, что ночь он провёл без сна. Он встал рядом с осуждённым, положил руку ему на плечо и обвёл взглядом площадь. Толпа замерла.

– Вчера, – произнёс он, и голос его, усиленный колонками, разнёсся над головами, – я обещал вам мир. Я обещал вам справедливость. Сегодня вы увидите: моё слово крепко.

Он помолчал, и в этой паузе было слышно, как ветер шелестит знамёнами.

– Этот человек был моим воином. Он сражался за меня. Он делил со мной хлеб и кров. Но вчера, опьянённый вином и злобой, он пролил кровь безоружного, и нарушил не только мой закон. Он нарушил закон Божий.

Владимир повернулся к осуждённому, и тот, встретив его взгляд, опустил глаза.

– Один мудрый человек, – продолжил Владимир, – сказал мне недавно слова, которые я запомнил. Он сказал: «Есть только небо надо мной и мораль во мне». Это значит: нет над нами судьи, кроме Бога. Нет над нами закона, кроме того, что в нашей душе. Если ты украл, если ты убил – то даже если никто не видел, ты уже осуждён. Не мной. Не этими людьми. А самим собой. Потому что совесть – это голос Бога в человеке. И от него не спрячешься.

Он обвёл площадь взглядом, и голос его зазвучал громче:

– Запомните это все. И мои воины, и мои подданные. Нет такого князя, который может разрешить убийство. Нет такого закона, который оправдает грабёж. Потому что над князем есть небо. А в каждом из вас – мораль, которую вложил туда Господь. И если вы заглушите этот голос – вы перестанете быть людьми.

Он шагнул назад и коротко кивнул палачу.

Удар меча был быстр и точен. Тело дружинника рухнуло на доски эшафота, и по площади прокатился единый вздох. Закон свершился. Справедливость восторжествовала.

Сергей, стоявший у края помоста, посмотрел на генерала. Максимов, как и вчера, был неподвижен, но в его глазах читалось удовлетворение. Фраза из Канта, которую он бросил в разговоре с Владимиром, – легла в основу этой речи. И великий князь, никогда не слышавший имени кёнигсбергского философа, произнёс её так, будто она была его собственной.

Задерживаться в Херсонесе девятиэтажники не стали – для удержания города хватало и княжеских дружин. Началась погрузка. Полки, отряды, обозы – всё это втягивалось на корабли методично и без спешки, как хорошо отлаженный механизм. Владимир, прощаясь, намекнул, что неплохо бы оставить в городе хотя бы несколько пушек с расчётами – для усиления гарнизона. Генерал выслушал, покивал, сделал вид, что не понял намёка. Потом так же вежливо объяснил, что пушки все на счету и каждый ствол нужен дома. В итоге, конечно, все всё поняли – и эти неловкие паузы, и эти двусмысленные улыбки, – но князья обиды не держали. Взятие казавшейся неприступной крепости наполняло их таким воодушевлением, что мелкие дипломатические трения отступали на задний план.

Сергей стоял на борту дромона, опершись о фальшборт, и смотрел на берег. Древние стены, сложенные из желтоватого известняка, уходили в море и, казалось, вырастали прямо из скалы. Квадратные башни, крытые красной черепицей, всё так же равнодушно взирали на мир, словно не было ни осады, ни сдачи. Им было всё равно.

Он смотрел на эти стены и чувствовал странную смесь удовлетворения и тревоги. Удовлетворения – потому что дело было сделано. Быстро, чисто, без лишней крови. Тревоги – потому что он знал: это только начало. Падение Херсонеса всколыхнёт всё Причерноморье. Весть о нём уже летит в Константинополь, и василевс, получив её, придёт в ярость. И ответит. Может, не завтра. Может, через год. Но ответит обязательно.

Он подумал о Канте, о той фразе, которую генерал бросил Владимиру, а тот превратил в речь. «Звёздное небо надо мной и моральный закон во мне». Здесь, в десятом веке, эти слова звучали иначе – грубее, проще, но суть оставалась той же. И, стоя на палубе дромона, глядя, как удаляется берег, Сергей вдруг подумал, что Кант, наверное, никогда не видел ничего подобного. Ни этих стен, ни этого моря, ни этого неба. А если бы увидел – может, написал бы что‑то ещё. Что‑то про людей, которые, оказавшись на краю мира, всё равно пытаются жить по совести. Даже когда это чертовски трудно.

Шаги за спиной вывели его из раздумий. Подошёл Колян. Он не принимал участия в «походе» – не так давно упал с лошади, вывихнул ногу, и передвигался еле‑еле, прихрамывая и опираясь на костыль. Но на борт поднялся сам, и теперь стоял рядом, щурясь на солнце. Достал кисет, трубку.

– Будешь?

Сергей кивнул, вытащил свою. Табак у них был в достатке – тот, с Колянова балкона, разросшийся до небольшой плантации. И это очень помогало. Да, Сергей понимал: вредно, рак, и так далее. Но так же понимал, что шансов поймать стрелу или напороться на клинок куда больше, чем умереть в своей постели, пусть и от болячки, связанной с куревом.

Они набили трубки, закурили. Дым был густым, сладковатым, с лёгкой горчинкой. Сергей затянулся глубоко, чувствуя, как тепло разливается по груди, как отпускает напряжение последних дней. Рядом закашлялся Колян – видимо сильно вдохнул, неумело, хоть трубку курил уже не первый месяц.

– Хорошо‑то как, – откашлявшись, выдохнул он, откидываясь на фальшборт.

Сергей кивнул. Кроме девятиэтажников, табак‑траву – так называли её местные – покуривали и князья. Сначала кашляли, плевались, морщились, не понимая, в чём смысл. А потом распробовали. И теперь Владимир с Мстиславом, сидя на советах, нет‑нет да и доставали трубки, пуская дым к потолку.

Корабль качнуло, и берег начал медленно отдаляться. Сергей курил, глядя, как уменьшаются башни Херсонеса, и думал о том, что впереди – дом. Жена, сын, родная девятиэтажка. А потом – снова война. Но это будет завтра. А сегодня можно было просто стоять на палубе, курить и смотреть на море.