Страница 162 из 232
На полу, в быстро растущей луже, лежал человек. Грек, судя по тонкой льняной тунике, расшитой по вороту золотой нитью. На пальцах – три перстня с каменьями, на шее – массивная золотая цепь, которую, видно, и пытались сорвать. Лицо его, ещё минуту назад, наверное, живое и, возможно, испуганное, теперь застыло маской удивления, словно он так и не понял, за что. Рот приоткрыт, глаза смотрят в потолок. Он был безоружен. Из горла, чуть ниже кадыка, всё ещё толчками выходила кровь, хотя сердце уже остановилось.
Сергей всё понял мгновенно. Ему хватило одного взгляда на эту картину – на нож, на цепь, на пьяное, но уже бледнеющее лицо дружинника. Тот, кажется, только сейчас осознавал, что натворил. Пальцы его разжались, нож со стуком упал на каменный пол, дружинник попятился, но наткнулся на лавку и замер, переводя взгляд с убитого на свои руки. Они дрожали.
Пьяный гул смолк мгновенно. Сначала затихли ближние столы – те, кто сидел рядом и видел всё от начала до конца. Потом, как круги по воде, тишина разошлась по всему залу, и через несколько секунд не было слышно ничего, кроме потрескивания масляных ламп и всё ещё капающей с кольчуги жидкости. Десятки глаз смотрели на убийцу. Кто‑то из местных слуг, стоявших у стены, в ужасе зажал рот ладонью. Где‑то в углу всхлипнула женщина.
Владимир поднялся.
Кубок, который он держал, глухо стукнул о дерево – великий князь поставил его, не глядя, и вино выплеснулось на скатерть, расплываясь тёмным пятном. Он обвёл зал взглядом – медленно, от одного лица к другому, – и под этим взглядом даже самые пьяные трезвели.
– Я обещал этим людям мир, – произнёс он.
Голос его был негромким, но в наступившей тишине его слышали все.
– Я обещал им защиту. Я сказал: никто не тронет ваших жён и детей. Никто не посягнёт на ваше добро. Я дал слово. Слово князя.
Он шагнул к дружиннику – тот попятился, споткнулся о лавку и рухнул на колени, выставив перед собой трясущиеся руки, словно пытаясь отгородиться от неизбежного.
– А ты, – Владимир остановился над ним, глядя сверху вниз, – ты сделал меня клятвопреступником. Перед всем городом. Перед Богом. Перед этими людьми, которые теперь думают: можно ли верить князю, если его же гридень режет купца прямо на пиру?
Дружинник, захлёбываясь слезами и слюной, попытался что‑то сказать – не то «виноват», не то «прости», не то «бес попутал». Но Владимир уже не слушал. Он повернулся к вставшему рядом Бабке.
– Взять его. Суд на рассвете, перед всеми. На той же площади, где я говорил о мире. Пусть каждый видит: закон один для всех. Для гридня, для купца, для смерда. Кровь, пролитая без вины, взыщется кровью.
Бабка коротко кивнул. Ни слова не говоря, он сделал знак, и двое из «Волчьего» полка, стоявшие у входа, шагнули вперёд, подхватив дружинника под руки. Тот не сопротивлялся.
По залу прокатился ропот – кто‑то из гридей попытался что‑то возразить, но осёкся под взглядом Владимира. Ропот стих так же быстро, как и возник. Слишком уж сурово глядел великий князь. Слишком уж ясно все понимали: он прав. Иного выхода нет.
Сергей перевёл взгляд на генерала. Он был согласен. Иного выхода действительно не было. Только так – кровью за кровь, справедливостью за преступление – можно удержать город, который только что сдался. Иначе завтра на улицах начнётся резня, и тогда её уже не остановить.
Владимир опустился на место, взял кубок, но пить не стал. Просто держал его в руке, глядя перед собой. Пир был окончен.