Девятиэтажка. Трилогия

И тут рявкнула стомиллиметровка. Дронов, снова сам вставший к орудию, влепил заряд прямо в гущу штурмующих. Картечь пробила широкую брешь в толпе – человек двадцать полегли разом. Тут же ей подпели шестидесятки, добавляя хаоса. Картечь и ядра рвали строй, отбрасывая варягов назад, и на мгновение их натиск ослаб. Но лишь на мгновение. Взревев ещё громче, они снова устремились вперёд, перепрыгивая через тела, и их неубиваемый рыжебородый ярл, забрызганный кровью, нёсся впереди всех.

Задолбал, – подумал Сергей, выцеливая рыжую бороду. Та мелькала в гуще тел, то пропадая за чужими спинами, то возникая снова – ярл что‑то орал, размахивая топором, и его голос, казалось, перекрывал грохот боя. Сергей задержал дыхание, поймал бороду в перекрестье прицела и плавно потянул спуск.

Выстрел. Рыжая голова дёрнулась, и ярл, запнувшись о чьё‑то тело, рухнул под ноги бегущим. Его тут же затоптали, не заметив потери. А Сергей уже переводил ствол на следующего, даже не успев осознать, что только что убил, возможно, главного, кто вёл этих безумцев в бой.

А за частоколом, во внутреннем дворе, уже строилось каре. Бабкины дружинники, пищальщики, остатки отряда. Они выстраивались ровным квадратом, и барабан уже бил – редко, глухо, размеренно. Что они задумали? Неужели выход? Но в этом не было смысла. В такой куче мале, в этом хаосе из тел, дыма и крови, каре просто сомнут, разорвут, растопчут. Сергей уже не видел никакой логики, никакого порядка. Бой превратился в мясорубку, где каждый дрался сам за себя, и только римляне ещё как‑то придерживались правил.

Они чеканили шаг за спинами варягов – ровные шеренги, сомкнутые щиты, мерный ритм. Пушки работали и по ним, ядра и картечь вырывали целые ряды, но казалось – без толку. Павших заменяли новые, строй смыкался, и «черепаха» продолжала движение. Сергей смотрел на это и чувствовал, ничего не меняется. Они всё равно прут. Сколько бы он ни убил – прут. И конца этому не видно.

Поймав сухой щелчок затвора, он понял, что надо перезаряжать. Сунул руку в карман – пальцы нащупали всего три патрона. Нет, пусть будет НЗ, всё равно толку немного. Он повесил карабин за спину, проверил цилиндрики на наручах. Если порох не отсырел, если пьезоэлементы не подведут – это будет последний шанс. Два выстрела. Дробь и пуля.

Быстро сбежав по лестнице, он спрыгнул на утоптанную землю внутреннего двора и побежал к каре. Следом, гремя доспехами, возникли Цой и Вадим. Остальные пока оставались на стене, прикрывая тех у кого еще оставались патроны. Сергей не понимал, что задумали бабкинцы, но сидеть тупо прячась от стрел, не имея возможности сделать хоть что‑то, он не мог. А тут вроде какое‑то действие.

Каре уже стояло – человек сорок за сомкнутыми щитами. Бабка, в своём лохматом волчьем шлеме, прохаживался перед строем, выкрикивая команды. Увидев Сергея, он коротко кивнул – мол, вовремя. Сергей встал в строй, плечом к плечу с каким‑то дружинником, чьё лицо было скрыто забралом. Цой и Вадим заняли места справа.

Рявкнули пушки.

Барабан забил чаще. Каре дрогнуло и двинулось вперёд. И Сергей, сжимая меч в одной руке и щит в другой, пошел вместе со всеми.

Снова грохнуло. Разорвались петарды, что‑то ещё, и одновременно с разрывами открылись ворота. Тяжёлые створки, обитые железом, разошлись в стороны, и в проём хлынула первая партия «пришельцев» – варяги, и несколько всадников, успевших проскочить. Они ворвались внутрь с рёвом, предвкушая резню, но тут же напоролись на каре.

Щиты сомкнулись, копья ударили, и строй, рассекая варягов надвое, двинулся вперёд. Те, словно вода, обтекали каре кругом, пытаясь прорваться в глубину двора, но каре, подчиняясь барабану, уже подошло к воротам, «запечатывая» их. Щиты встали стеной, перекрывая проход, и те, кто не успел проскочить, остались снаружи, а те, кто проскочил, тут же попали под удар. Конники дружины Мстислава и Владимира налетели на них с флангов, врубились в толпу и, произведя короткую, но кровавую работу, отскочили назад. Грохнуло – это пищальники, стоявшие во втором ряду, дали залп. Варяги, которых видел Сергей, полегли. Несколько мгновений – и всё. Только трупы на утоптанной земле.

– Назад! – рявкнул Бабка.

Барабан забил дробь, и каре, словно пробка, отошло от ворот, открывая проход. Враги, бесновавшиеся снаружи, рванулись внутрь – новая партия, ещё несколько десятков. Снова команда, снова барабан, и снова пробка встала на место, отсекая их от основных сил. Конники, грохнуло – и всё повторилось.

Сергей воспринимал происходящее как сквозь искажающую призму. Грохот, крики, мелькание тел – всё слилось в один сплошной, пульсирующий шум. Он держал ростовой щит и со всех сил не давал пропихнуть втыкаемое варягами железо внутрь каре. Мечи, топоры, наконечники копий – всё это скрежетало по пластику, по металлической оковке, и каждый удар отдавался в руке болью. Слева и справа, плечом к плечу, стояли Цой и Вадим. Они молчали, только тяжело дышали, и их щиты тоже принимали удары.

Где‑то позади, перекрывая шум, выкрикивал команды Дронов. Его голос, усиленный многолетней привычкой командовать батареей, пробивался даже сквозь этот ад. Команды подхватывал Бабка, и они заставляли каре гулять туда‑сюда: открыть – закрыть, открыть – закрыть. С каждым открытием «пробки» количество врага уменьшалось на несколько десятков. Конники работали, как мясники, пищальники били в упор, и двор постепенно превращался в бойню.

Сергей, толкая щит вперёд, вдруг поймал себя на мысли, что это напоминает конвейер. Страшный, кровавый, но конвейер. Варяги, римляне – они все шли в эту мясорубку, и никто не мог остановиться. А каре работало. Как часы. Как машина. И он был частью этой машины.

Такая тактика показывала себя на ура, и продолжаться это могло долго – ровно до тех пор, пока хватало пороха и пока враг не сообразил, в чём дело. Но тут случился ещё один прорыв. Там, где пролом был кое‑как залатан, римляне, воспользовавшись суматохой, навалились всей массой и проломили заплатку. В брешь хлынула толпа – на этот раз в основном скутаты, тяжёлая пехота, организованная и злая.

Каре тут же пришло в движение. Барабан сменил ритм, и строй, разворачиваясь ромбом, начал втягивать пищальщиков внутрь, прикрывая их щитами. Медлить было нельзя: этот поток, в отличие от разрозненных варягов, мог просто смять и растоптать. Римляне шли плотной массой, выставив щиты, и центурионы, сверкая гребнями, выкрикивали команды.