Недосягаемый

Что, если из-за меня Шеймус потеряет все?

Что, если они отвернутся от него из-за меня?

Что, если он погибнет и виновата буду я?

Я закрываю глаза и заставляю себя глубоко вдохнуть. Иногда это поместье кажется крепостью.

В другие моменты — тюрьмой.

В следующие несколько дней Кайла приносит мне одежду. Она не утруждает себя любезностями. Ее вежливость похожа на солдатскую: резкая, безличная, просчитанная.

А вот Бронвин другая. С ней легко разговаривать. В конце концов я показываю ей и Кейтлин, как готовить несколько любимых блюд нашей семьи, и всего через несколько дней у них получается почти не хуже, чем у меня.

В тот вечер я готовлю особенный ужин. Одно из фирменных русских блюд моей семьи: дымящиеся пельмени со сметаной и сливочным маслом, мелко нарезанный свежий укроп и черный хлеб.

Домашняя еда, напоминающая о родине.

На десерт я пробую приготовить найденное в интернете ирландское блюдо — пропитанный сливками хлебный пудинг с виски.

Мост между двумя мирами, думаю я.

За столом Кинан с любопытством разглядывает тарелку перед собой. Уголок его рта приподнимается.

— Это какая-то уловка? — спрашивает он с весельем в голосе.

— Что вы имеете в виду?

— Сочетание русской и ирландской еды? — Он выгибает бровь. — Пытаешься заставить меня буквально проглотить мир, Зоя?

Мои щеки вспыхивают. Я отвожу взгляд.

— Папа, — хмуро бормочет Шеймус. — Она прекрасно готовит русские блюда и учится ирландским. К чему ты клонишь?

После этого ужин проходит немного натянуто.

Слишком тихо.

Слишком осторожно.

Позже, когда мы остаемся одни в гостиной, огонь в камине едва тлеет, а мягкий свет отбрасывает тени на стены, я наконец произношу: — Я хочу вернуться в наш дом.

Мой голос тихий. Не требовательный, а тоскливый.

— Почему мы должны оставаться здесь?

— Пока здесь безопаснее всего, — отвечает он. — К сожалению.

— Они обсуждают меня за закрытыми дверями? — спрашиваю я. — Они не хотят, чтобы я здесь находилась, Шеймус.

Он вздыхает и проводит ладонью по лицу.

— Я пытаюсь защитить тебя, Зоя.

— Ты что-то скрываешь.

— Я оберегаю тебя, — резко отвечает он.

— От чего? — не отступаю я. — От правды?

Он не отрицает.

Я встаю. Боль в груди расползается под ребрами, словно синяк.

— Ты уверен, что не жалеешь? — шепчу я. — Не жалеешь обо мне?

Он отвечает не сразу.

Эта пауза что-то во мне разбивает.

— Нет, — наконец говорит он. — Конечно нет. Зоя, я хотел бы рассказать тебе больше, но я работаю над этим. Каждую секунду. Обещаю.

— Мне здесь не место, — говорю я, и даже произнести эти слова больно. — Мое место не среди ирландцев. Я здесь словно рыба, выброшенная на берег. Квадратный колышек, который пытаются втиснуть в круглое отверстие.

Он тянется ко мне, но я отступаю.

Я не могу остаться.

Не сейчас.

Я выхожу из комнаты, прежде чем окончательно сломаюсь, потому что не могу вслух произнести единственное, о чем не способна перестать думать: Что, если он погибнет из-за меня? Что, если они отвернутся от него и виновата буду я?

Той ночью я засыпаю гораздо раньше него. Он ходит по балкону с телефоном в руке, пальцы летают по экрану, отправляя сообщения, словно он пытается вести войну словами.

Я думаю о мгновениях, когда он заставлял меня верить в нас. О каждом поцелуе, каждом прошептанном обещании. О каждом разе, когда он держал меня так, словно я его якорь.

О месяцах, проведенных в разлуке.

Но теперь…

Что, если даже любви недостаточно, чтобы пережить войну?