Недосягаемый

— Она никогда не станет Зоей Маккарти, — шипит Кайла.

Она с громким скрежетом отодвигает стул, бросает салфетку на стол, словно та обожгла ей руку, и стремительно выходит.

Кейтлин выдыхает так, будто уже несколько минут не дышала.

— Ох, дорогая, — бормочет она.

Шеймус делает полшага, собираясь последовать за сестрой, но Кейтлин протягивает руку и мягко касается его предплечья.

— Нет, сын. Оставь ее. Я сама с ней поговорю.

Мое сердце тяжело ударяет.

Но я не хочу, чтобы они ссорились из-за меня. Я приехала сюда не ради этого.

Любовь — это не это.

— А теперь, парень, иди садись. Поешь вкусной еды, которую приготовила для нас твоя жена.

— Моя жена? — повторяет он, глядя на меня с удивлением, словно это слово на его языке новое и сладкое. — Они уже заставили тебя работать? — спрашивает он, садясь за стол.

— Угу, — немного смущенно отвечаю я. — Поварихе пришлось уйти.

Кейтлин тихо смеется и поворачивается к нему.

— Ты ведь знаешь, как я готовлю?

— Я прекрасно знаю, как ты готовишь, — отвечает он с виноватой усмешкой.

Я подавляю смешок.

— Выглядит восхитительно, Зоя, — говорит он, оглядывая стол.

Бронвин наклоняется вперед с ухмылкой.

— Видишь? Теперь я понимаю, почему он на тебе женился. Ты умеешь готовить. А все мы в этом полное дерьмо.

— Бронвин, — предупреждает Кейтлин, выразительно глядя на нее. — Следи за языком.

Шеймус хмурится на сестру.

— Ты слышала маму. Следи за ртом, — добавляет он.

— Прости, — бормочет Бронвин, заливаясь румянцем.

Она не встречается со мной глазами.

Властный, чрезмерно опекающий старший брат мне до боли знаком.

Только на этот раз я за ним замужем.

Ой.

Внезапно тишина опускается на комнату, словно задергивается занавес. Дверь в дальнем конце со скрипом открывается, и воздух меняется, наполняясь напряжением, похожим на статический гул перед грозой. Кейтлин выпрямляется, ее взгляд инстинктивно скользит по каждому из детей за столом, оценивая, удерживая всех на месте.

В комнату входит Кинан Маккарти. Он движется с тихой, не требующей слов властностью, которая подчиняет помещение его воле. Одно его присутствие заставляет спины выпрямиться, а разговоры — оборваться на полувдохе.

Шеймус немедленно встает. Рефлекс. Знак почтения, уходящий гораздо глубже обычной вежливости.

Мгновение спустя я следую его примеру.

Он подал знак.

Я подчинилась инстинкту.

Его пальцы находят мои и становятся точкой опоры посреди хаоса — теплой и надежной.

— Папа, — бормочет Шеймус, едва заметно указывая подбородком в сторону двери.

Кинан кивает и обводит комнату взглядом.

Остановившись на мне, он задерживается.

Ни вспышки гнева.

Ни намека на тепло.

Только холодная, клиническая оценка, словно я очередной фрагмент головоломки, который он пытается поставить на место.

— Зоя, — произносит он низким, почти пугающе ровным голосом. — Добро пожаловать. Прошу прощения за свое прежнее поведение. Уверен, ты прекрасно знаешь, что наши семьи… уже довольно давно не находят общего языка.

Его учтивость пугает.

Это не доброта.

Не теплота.

Лишь острый, как бритва, самоконтроль.

— Спасибо, — осторожно отвечаю я. — Да, я знаю.

Лучше молчать и позволить тишине говорить за меня.

Он не давит. Просто занимает место во главе стола, словно восходит на трон. Каждое движение намеренное, почти хирургически точное.

— Выглядит восхитительно, — говорит он с отстраненной признательностью.

Кейтлин начинает подниматься, чтобы положить ему еду, но он останавливает ее поднятой рукой.

— Нет, спасибо, малышка. Я сам.

Он накладывает себе еду. Кейтлин кивает в мою сторону.

— Для нас готовила Зоя, — мягко сообщает она.

— Вот как? — Его брови слегка приподнимаются, а взгляд снова обращается ко мне с умеренным любопытством. — Тебе нравится готовить?

— Да, — отвечаю я, слегка запинаясь.

Я чувствую себя обнаженной, словно умение приготовить ужин каким-то образом должно сделать меня более приемлемой.

— После ухода нашего шеф-повара с готовкой у нас не очень, — нейтрально замечает Кинан.

— Да… Кейтлин рассказывала.

Мои щеки теплеют. Я не знаю, что сказать, какое место занимаю здесь, как вписываюсь в эту иерархию, в эту чужую семью.

Мне называть ее мамой?

Миссис Маккарти?

Она представилась Кейтлин…

Большая теплая ладонь Шеймуса ложится на мое колено под столом и мягко, уверенно сжимает, снова возвращая мне ощущение опоры.

— Бронвин, — ласково обращается он к сестре.

— Как прошел урок вождения?

— Очень хорошо, — с гордостью отвечает Бронвин.

— Ага. Она снесла всего два фонарных столба, — с озорной улыбкой добавляет Кейтлин.

Брови Кинана взлетают почти до линии волос, а затем все тихо смеются.

— Шучу, — говорит Кейтлин, подмигивая Бронвин. — Всего один.

— Я его не снесла, — бормочет Бронвин, заливаясь румянцем. — Он просто… немного раскачивался.

Она пожимает плечами и смущенно отводит взгляд.

Затем Кейтлин обращается к Шеймусу: — Завтра еще раз позанимаешься с Бронвин, хорошо?

Шеймус соглашается.

Я слегка удивлена, что у Бронвин до сих пор нет водительских прав. Ей, наверное, около девятнадцати, определенно достаточно. Возможно, она просто осторожничает. А может, Шеймус слишком ее оберегал.

Или и то и другое.

— Как дела в городе? — спрашивает Шеймус у Кинана.

— Все в порядке, — ровно отвечает Кинан, разрезая курицу почти с хирургической точностью. — Брэнсон проверил склад на побережье.

За столом становится тихо.

— Там чисто, — продолжает он. — Груз прибыл. Оружие с Востока, все согласно спецификации.

Он откладывает нож и вытирает рот.

Некоторое время мы едим в уютном молчании — привычном, обжитом.

И вот так просто тоска по дому впивается когтями в мою грудь.

Дома все было так же: Рафаил во главе стола, а мы все вокруг. Теперь, когда мы разъехались, вступили в брак и редко бываем дома, Рафаил ввел обязательные воскресные ужины раз в месяц.

Никаких отговорок.

Лучший день каждого месяца.

Бронвин наклоняется вперед, в ее взгляде нет ни колебаний, ни извинений.

— Теперь, когда Шеймус вернулся… Россия может потребовать его выдачи? Он ведь сбежал из-под стражи? Они захотят его вернуть?

По позвоночнику стекает холодок.

О боже.