Недосягаемый

Скоро наступит утро. И я знаю, ощущаю это глубоко в груди: наше время вместе ограничено. Что-то обязательно сломается. Я чувствую это где-то рядом, за пределами досягаемости.

Он отводит взгляд и хмурит брови, словно пытается не произнести то, что известно нам обоим.

Все это, все, что между нами, понесется стремительно.

Слишком стремительно.

Я киваю, сдерживая все, что хочется выкрикнуть.

— В постель, — повторяет он уже тверже.

Но разве он сам не хочет лечь со мной? Разве не сейчас должны вступить в силу какие-то правила?

Я стою на месте, застывшая и растерянная, а он подходит ко мне. Скользит, словно тень по лунному свету. Наклоняется, заправляет прядь волос мне за ухо, и его тихое рычание волной спускается по моему позвоночнику.

— Любимая, — бормочет он. — Мне казалось, я объяснил тебе свои требования. Когда я велю тебе что-то сделать, то ожидаю послушания.

Он делает паузу.

— Есть проблема?

Уголки моих губ опускаются, хотя пульс бешено колотится. Я с трудом сглатываю, слова застревают в горле.

— Еще одно правило, — шепчет он так мягко, что это звучит почти жестоко. — Когда я задаю вопрос, то ожидаю ответа. Не нужно пересказывать всю свою жизнь. Не нужно говорить много. Но ответить ты должна, любимая. Иначе будут последствия.

Он нежно целует меня в щеку, затем прижимается губами к моему уху.

— Это наша первая неделя вместе. На этот раз я закрою глаза. Но больше не заставляй меня повторять.

Я киваю, затем сглатываю. С губ срывается едва слышный шепот: — Да, сэр.

Его глаза вспыхивают, темные и понимающие. Ему это нравится. Я чувствую.

Щеки обжигает жаром. Живот сладко ухает и сжимается, и я снова сглатываю.

— Сегодня я буду с тобой помягче, — говорит он, немного отступая. — Не стану тебя наказывать. Не в нашу брачную ночь. Но я все-таки задал вопрос.

Он склоняет голову набок, пристально наблюдая за мной.

— Поэтому спрошу снова. Ты словно не хочешь ложиться спать. В чем дело, любимая?

Я едва могу выговорить: — Это наша… наша брачная ночь.

Разве он меня не хочет? Разве мы не должны…? Я нервно переминаюсь, чувствуя, как пылают щеки.

— Разве нет… правил?

На последнем слове мой голос срывается.

Он смеется — низко и мрачно. Его это явно забавляет.

— Ах, ангел мой, — говорит он и снова целует меня в щеку. — Ну и чудо же ты.

Затем один раз кивает.

— Да. Правила есть. От нас ожидают, что мы скрепим брак близостью. И ирландцы, и русские захотят подтверждения, что все официально.

— Я… я знаю, — шепчу я.

И тут он смеется. По-настоящему. И, Господи, мое сердце едва выдерживает. Так редко увидишь, как его лицо озаряется подобным образом.

— Ты недоумеваешь, почему я еще не уложил тебя в постель, — произносит он, и его голос наполнен чем-то, чему я не могу дать название. — Потому что я видел, как ты смотрела. Видел страх в твоих глазах.

Он умолкает. На его лицо возвращается тень.

— А я не хочу, чтобы ты меня боялась.

Мгновение тишины.

— Если только ты мне не подчинишься. Тогда страх будет вполне уместен.

Поднимающийся внутри жар пугает меня по-своему. Это не просто страх.

Это нечто более глубокое. Более темное. Нечто, чего я никогда прежде не испытывала.

— Ты меня не хочешь? — шепчу я.

Он отвечает без колебаний. Разворачивает меня к себе, садится на край кровати, разводит колени и притягивает меня, ставя между ними.

— Милая моя, — произносит он так нежно, что я разбиваюсь на части.

И тогда я чувствую. Его возбуждение, напряженно упирающееся в брюки. Твердое, неоспоримое доказательство того, как он на меня реагирует.

Он большой. Господи, такой большой. И теперь я вижу, замечаю по тому, как он сдерживается, как напряжена его челюсть: он изо всех сил себя контролирует.

— Неужели ты не понимаешь? — спрашивает он. — Я сдерживаюсь именно из-за своих чувств к тебе. Ты единственная женщина, рядом с которой мне кажется, что я могу полностью потерять контроль. Весь, до последней чертовой нити. Понимаешь?

Я киваю. Сглатываю.

— Да.

— Хорошо, — говорит он. — Я хочу, чтобы наша первая ночь была идеальной. И, по моим расчетам, у нас есть минимум сутки, прежде чем нас начнут искать. Все входы под наблюдением. Сюда никто не проникнет.

Он обхватывает ладонью мой затылок и прижимается губами к щеке.

— Поэтому сегодня мы спим. Я усну, зная, что ты рядом. А когда проснусь, ты все еще будешь здесь.

Он целует меня — тепло и нежно.

— Завтра мы скрепим наш брак близостью.

Я киваю.

— Хорошо.

И вдруг все напряжение покидает мое тело. Я так устала, что едва держусь на ногах.

Но никогда в жизни не чувствовала себя в большей безопасности.

Глаза тяжелеют. Руки и ноги наливаются свинцом. Я почти не могу двигаться.

— А теперь ложись, — мягко говорит он.

Затем разворачивает меня и шлепает по заднице — не мягко и не игриво. Да, в этом есть нежность, но все равно щиплет от той собственнической властности, на которую способен лишь он. Жар вспыхивает на щеках и ползет по шее. Я с трудом сглатываю.

Потому что знаю: это только начало.

Будет еще.

Еще больше жара. Еще больше его прав на меня. Еще больше Шеймуса.

— Забирайся в кровать. Я хочу, чтобы ты лежала рядом, — бормочет он. — Хочу чувствовать тебя, когда перевернусь среди ночи.

Теперь его голос почти переходит в рычание, словно он изголодался по этому. По мне. Его глаза темнеют, затягиваются той бурей, которая, как я знаю, живет внутри него. Той болью, которую он всегда носил в себе.

— Я мечтал об этом, — признается он.

За этими словами скрывается огромная тяжесть. Боль и тоска, сплетенные воедино.

— Каждый раз, когда мне хотелось сбежать из той тюрьмы. Каждый раз, когда меня пытали… причиняли боль… я думал об этом. Думал о тебе. Знал, что ты где-то там. Что я приду за тобой. Что бы они со мной ни сделали, когда все уляжется, ты будешь моей.

Его.

Он произносит это как клятву. Как заявление о праве собственности. Как молитву.

— А теперь, любимая, я хочу, чтобы ты отдохнула. Закрой глаза.

Он обхватывает мою щеку ладонью и проводит большим пальцем по коже, словно пытается ее запомнить.

— Я расскажу тебе историю, хорошо?

Я киваю.

Он расскажет мне сказку. Шеймус. Мой Шеймус. Рассказывает сказки в темноте? Это… мило? Шеймус вообще умеет быть милым? Мне кажется, я единственная, кому когда-либо доведется увидеть эту его сторону.

И мне нравится.