Недосягаемый

— Мою хорошенькую задницу? — повторяю я, поднимаясь.

— Ага, — рычит он.

Его взгляд пылает, а большая ладонь стискивает эту самую хорошенькую задницу.

— Делай, что тебе говорят, — игриво приказывает он. — Там, откуда я родом, женщины слушаются своих мужчин. Так ты будешь слушаться?

Он приподнимает бровь, бросая мне вызов.

Сердце сбивается с ритма.

И к моему изумлению, он резко шлепает меня по заднице.

Я смеюсь, а щеки вспыхивают.

Киваю.

Потому что сделаю все, о чем он попросит.

И, возможно, именно в этом проблема.

— Как насчет тоста? — спрашивает он. — Мама всегда говорила, что тост полезен при расстройстве желудка.

— Мама? — переспрашиваю я.

— Ага.

Он произносит это с такой любовью, что я невольно улыбаюсь.

— А что насчет отца? Вы с ним ладите?

— Ага. Он хороший человек, — задумчиво отвечает Шеймус. — По крайней мере, по моим меркам.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Он склоняет голову набок.

— Возьми своих братьев. Ты назвала бы их хорошими людьми?

Я медленно киваю.

— Теперь понятно, — тихо произношу я.

Я выдыхаю, а он направляется на кухню и кладет хлеб в тостер. Устроившись на краю дивана, наблюдаю, как Шеймус намазывает готовый тост маслом, разрезает на треугольники и приносит мне.

Я жадно ем. Крошки сыплются на маленькую тарелку, а он наблюдает за мной.

— Хорошая девочка, — говорит Шеймус.

Затем рассказывает о маленьких лавках у себя дома и о том, как хотел бы сводить меня в итальянскую лавку Д’Агостино — единственное подобное место поблизости.

— У них лучший домашний хлеб, а к нему подают оливковое масло со специями, — говорит он с улыбкой.

Когда я доедаю тост, его голос снова становится мягким.

— Так, разговоров достаточно. Тебе нужно отдохнуть. Ты ложишься на кровать, а я посплю на диване.

Ну уж нет.

Черта с два.

Я не ждала шесть месяцев возможности остаться с ним наедине ради того, чтобы он спал на диване.

— Почему? — спрашиваю я, изображая невинность.

Будто и без того не знаю причины.

Он тихо рычит, а в глазах вспыхивает нечто жаркое и напряженное. Качает головой, словно пытается избавиться от проносящихся в ней мыслей. Когда проводит ладонью по волосам, они встают дыбом — лохматые, непокорные.

И мне это, блядь, безумно нравится.

— Нужно найти тебе что-нибудь из одежды.

Я качаю головой.

— Все нормально. На мне трусики-шортики и футболка. В них и буду спать.

Его глаза темнеют, челюсти сжимаются.

— Почему бы тебе не соблазнить меня окончательно, черт возьми? — рычит он.

Я пожимаю плечами, сама невинность.

Но я хочу, чтобы он меня желал. Мне нужно знать, что влияю на него так же сильно, как он на меня.

Никто прежде не заставлял меня чувствовать подобное. Ни один мужчина никогда не смотрел на меня так, как он.

Почему не я?

Почему не сейчас?

— Ты меня даже не заметишь, — невинно говорю я, — если оставишь между нами немного места.

Но я не невинна.

Даже близко.

Твою мать.

Он заставляет меня испытывать чувства, о существовании которых я даже не подозревала. Мое сердце не просто ускоряется — оно бешено и неумолимо бьется о ребра, а затем пульс опускается ниже, посылая жар между ног. Я не знала, что мужской голос способен пустить по конечностям вспышку адреналина, подобную лесному пожару. Что одно простое прикосновение — или даже мысль о нем — может зажечь меня изнутри.

Я открываю мир, о котором раньше не знала, но который, оказывается, был мне необходим.

Мир адреналина, дыхания и жара.

И хочу исследовать каждый его дюйм вместе с Шеймусом.

Поэтому устраиваю представление.

Медленно выпутываюсь из одежды… намеренно не торопясь. Трусики-шортики обтягивают мягкие изгибы моей задницы, почти ничего не скрывая. Шеймус издает глубокий, гортанный стон, прорезающий тишину.

Я вдыхаю, а затем судорожно и неровно выдыхаю.

Просовываю руки под футболку и расстегиваю бюстгальтер. Моя грудь небольшая и упругая, соски затвердели под тонким хлопком.

— Боже, мать твою, женщина, — рычит он. — Мужчине понадобятся гребаные стальные нервы, чтобы не поддаться твоему искушению.

Вот как?

Я сдерживаю ухмылку.

То, что никто прежде не заявил на меня права, еще не означает, что меня нельзя желать. Но отвержение проникает глубоко. Я ходила на вечеринки. На танцы. Улыбалась, флиртовала, пыталась. Но одноклассники знали, кто я, и братьям достаточно было показаться где-нибудь на заднем плане, чтобы любой парень исчез. Словно они заранее знали, какую цену придется заплатить.

Словно я стоила слишком дорого.

Наверное, нормально со временем начать принимать это на свой счет.

Задумываться, не в тебе ли проблема.

Ни один мужчина никогда по-настоящему меня не хотел.

Ни разу.

Миа говорила, что иногда они все же смотрели. Но мальчишки отступают, когда сталкиваются с настоящими мужчинами. Мальчишки не делают шаг вперед.

Не защищают тебя.

Не убивают мерзавца, который подсыпал наркотик в твой напиток.

Не оберегают.

Рядом со мной не мальчик.

И я больше не маленькая девочка. Возможно, я молода, но уже пережила немало дерьма. Меня не интересуют детские игры, пустые разговоры или бесконечный флирт, который никуда не ведет.

Мне нужно нечто настоящее.

С ним.

Запретно это или нет.

Потому что для меня запретны все, кроме жалких прихлебателей, которых одобряют братья. Тех, кто готов вылизывать их проклятые ботинки ради доступа к трону Копыловых.

Я поворачиваюсь к кровати и позволяю ему смотреть.

По-настоящему смотреть.

Позволяю впитывать мой образ, словно я нечто редкое и запретное. Его возбуждение натягивает ткань джинсов, и это зрелище что-то со мной делает.

Я чувствую себя… сияющей.

Опасной.

Желанной.

Он раздевает меня глазами, и я ощущаю каждое медленное, намеренное движение этого взгляда по своей коже.

С трудом сглатываю. Сердце барабанит в груди.

Я ложусь на его кровать. Подушки прохладные под моей головой.

— Поцелуй меня, Шеймус, — шепчу я.

Произношу его имя мягко, надеясь, что оно сломит его. Что одного этого звука будет достаточно, чтобы он ко мне прикоснулся.

В ответ раздается хриплый, отчаянный рык.

— Прекрати, Зоя, — говорит он, едва себя контролируя.

Он теряет самообладание.

Я это вижу.