Недосягаемый

Зоя: Помоги. Под трибунами стадиона «Бобола». Меня накачали наркотиками. Не могу сопротивляться.

Руки трясутся.

Дойдет ли сообщение?

Не знаю.

Не знаю.

Через несколько секунд на экране появляется ответ. Облегчение разливается по венам.

Шеймус :Твою мать.

Шеймус: Оставайся там.

Шеймус: Я уже еду.

Шеймус: Что бы ты ни делала — НЕ УХОДИ.

Шеймус: ТЯНИ ВРЕМЯ.

Как?

Как тянуть время с мужчиной, который пытается причинить мне боль?

Он возвращается, а я заставляю себя улыбнуться. Голос дрожит, мысли спутаны.

— Что ты им сказал?

— Что нам нужно побыть наедине всего минуту.

Я выдавливаю смешок.

— Тебе достаточно одной минуты?

Колени подгибаются.

Я падаю, словно ноги полностью отказали. Давлюсь рвотным позывом.

А затем меня тошнит.

Прямо здесь.

На бетон.

— Фу, какая мерзость, — стонет он, отступая.

— Сам виноват, — выплевываю я, вытирая рот и для убедительности снова изображая рвотный позыв. — Ты что-то подсыпал мне в напиток. И чего ждал? Что я в тебя влюблюсь?

Он злобно рычит и толкает меня.

Я падаю, с силой ударяясь головой о конструкцию под трибунами.

Кровь стекает в глаз.

Боже мой.

Именно об этом предупреждал Рафаил. Именно этого я должна была избегать.

И все же я здесь.

Под трибунами.

Среди детей.

И я больше не намерена притворяться. Мне всего двадцать, но я не ребенок.

Я родилась во время войны, выросла среди преступников и пережила жестокое убийство собственных родителей.

Мне не место в этом мире притворной нормальности.

Я нащупываю нож, спрятанный в ботинке, но не доверяю себе настолько, чтобы пустить его в ход.

Он слишком крупный.

Слишком быстрый.

Если я полосну его, а он успеет меня схватить, цена окажется слишком высокой.

Я всегда ношу с собой нож, потому что на территории учебного заведения нельзя иметь при себе оружие. Его бы обнаружили — и мне конец. Но ножом трудно управляться в подобных ситуациях.

Раздается визг тормозов.

Он здесь.

Не понимаю, как можно одновременно испытывать облегчение и ужас, но я испытываю.

Мы недалеко от паба, однако он, должно быть, летел сюда быстрее ветра.

Шаги…

Быстрые. Размеренные. Тяжелые.

И вот он появляется.

Шеймус.

Весь в черном, с головы до ног.

В его глазах жажда убийства.

Он не говорит.

Он действует.

— Какого хрена? — выпаливает парень за секунду до того, как Шеймус набрасывается на него.

Никаких предупреждений.

Никаких слов.

Только насилие.

Один удар.

Второй.

Треск костей сменяется криками.

Это не драка, а приговор.

Шеймус рывком ставит идиота на ноги. В его руке поблескивает нож, извлеченный откуда-то, чего я даже не заметила.

— Кричать я тебе не позволю, — рычит он. — Сегодня тебя никто не найдет. Как ты, блядь, посмел ее тронуть?

Я отворачиваюсь.

Раздается приглушенный вопль. Крик. Булькающий хрип.

А затем наступает тишина.

О боже.

О боже.

Когда я снова поворачиваюсь, нападавший лежит бесформенной грудой. Окровавленный. Неподвижный. Глаза пустые, а кровь растекается по гравию.

Шеймус опускается на колени и вытирает нож. Затем что-то вводит в телефон, словно занимается обыденным делом. Будто делает чертов заказ еды.

Наконец он поднимает на меня пылающие глаза цвета грозового неба.

Вытирает руки о брюки, и черная ткань впитывает кровь.

— Ты в порядке, любимая? — спрашивает он.

Брови сведены тревогой.

Любимая.

Не девочка. Не малышка. Даже не мое имя.

Просто — любимая.

Сердце сбивается с ритма.

— Я в порядке, — шепчу я.

Но это ложь.

Я не в порядке.

Я зашла слишком далеко.

И впервые в жизни…

Не хочу возвращаться.

Он стоит передо мной на одном колене. Такой заботливый. Такой нежный.

— Ты точно в порядке?

Я не знаю, что с собой делать. Как один человек может быть настолько суровым, настолько жестоким — а затем мгновенно превратиться в такого?

Это сбивает с толку.

Пугает.

И все же в груди распускается тепло, растекаясь подобно расплавленному меду.

— Да. — Сознание все еще немного затуманено. — Но я… я не могу вернуться домой в таком виде.

Горло саднит, голос хриплый. Он кивает, не задавая вопросов, и я безмерно благодарна за эту маленькую милость. У меня нет сил объяснять почему.

Вернись я домой в таком состоянии, братья потребуют рассказать, что произошло. Где я была. Кто меня трогал. Кто причинил мне боль.

А если не они, то их жены. Теперь они мне словно сестры — такие же заботливые и, возможно, еще более проницательные. Менее деспотичные, но ничуть не менее бдительные.

Я не хочу начинать новую войну.

Не хочу, чтобы на моих руках была кровь.

Не хочу, чтобы наказали кого-то еще.

Это был один человек.

Один хищник.

И он уже заплатил высшую цену.

Я смотрю на Шеймуса.

Кто он?

И на что еще способен?

— Я знаю, малышка, — говорит он, обволакивая слова ирландским акцентом. — Отвезу тебя в свою квартиру. Но ненадолго. Совсем ненадолго. Ты ведь понимаешь, что это опасно? — добавляет он с печальной улыбкой. — И я не хочу, чтобы твои братья начали за мной охоту.

Он подмигивает, и на щеке снова появляется эта проклятая ямочка, способная прорезать даже туман у меня в голове.

Но в его словах скрывается нечто, заставляющее меня заколебаться.

— Ты уверен? — спрашиваю я, не будучи уверенной ни в чем. Особенно в самой себе.

— Уверен, — отвечает он более решительно. — Идем со мной, малышка.

Он берет меня за руку и ведет мимо трибун под открытое ночное небо. Затем наклоняется и поднимает меня. Я подавляю вскрик, когда его руки обхватывают мое тело и прижимают к груди.

Я упрямо качаю головой.

— Я могу идти, — заявляю нараспев, пока он быстро несет меня вперед, а я изо всех сил стараюсь звучать уверенно.

— Все, хватит, Зоя.

Когда он произносит мое имя, у меня внутри все тает.

— Поедешь со мной. Я дам тебе поесть. А ты придумай объяснение, почему не вернешься домой. Кто сейчас у вас дома?