Непоколебимый

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

ВАДЬКА

Флешка открывается со щелчком.

Сначала Матвей молчит. Только откидывается на металлическом стуле и смотрит на экран, плотно сжав губы и тяжело дыша.

Я не дышу.

Рут не двигается.

Матвей указывает на экран.

— Это не просто список целей, — безжизненно говорит он. — Это полная карта семей. Все ветви братвы. Дети. Любовницы и любовники. Все, кто связан со старыми родами.

Я чувствую это раньше, чем вижу, — ледяную волну под ребрами.

А потом замечаю.

Ее имя.

Рут Уэкслер.

Под красным заголовком:

Очистить род. Уничтожить наследников.

Я отшатываюсь, словно меня ударили.

— Блядь, — шепчу я. — Им не нужна гребаная война. Они хотят устроить геноцид.

Я наклоняюсь вперед, не отрывая глаз от экрана, словно могу уничтожить его одним взглядом. Кулаки лежат на коленях.

— Это ведь… не новое. Это не месть за то, что ты сделал, правда?

Матвей сглатывает.

— Все хуже. Есть записи с камер наблюдения. Лука гуляет с няней. Временные метки показывают, что это было уже после нашей последней проверки.

Я вскакиваю.

Воздух меняется.

— Они следят за Лукой, — шепчу я. — Они, блядь, следят за Лукой.

— Я оставлю вас. Скажите, что от меня потребуется.

Матвей достаточно умен, чтобы не спорить, и выходит.

Дверь закрывается со щелчком.

Между нами разрастается тишина — густая и жестокая.

Рут запускает пальцы в волосы.

— Нужно собрать всех в защищенном месте. Ввести режим полной изоляции. Провести тотальную проверку. Никто никуда не выходит, пока…

— Нет.

Она моргает.

— Нет?

Я качаю головой.

— Ты хочешь превратить жизнь моего сына в тюрьму только потому, что боишься?

— Нет, — огрызается она. — Потому что я не гребаная идиотка, Вадька. Потому что он ребенок. Потому что его фотография у них в списке…

— Они его не тронут.

Она резко и горько смеется.

— Ты этого не знаешь.

— Знаю. Потому что я покончу со всем этим раньше, чем они до него доберутся.

Она вскидывает руки.

— Ты не имеешь права ставить его жизнь на кон, чтобы доказать, насколько ты могущественен.

Я впиваюсь в нее взглядом.

— А ты не имеешь права диктовать мне тактику только потому, что боишься снова кого-нибудь потерять. Мы не можем забиться в нору и ждать, пока нас перестреляют. Ты вообще представляешь, насколько трудно скрываться с ребенком?

Мы смотрим друг на друга как враги.

Как любовники.

Как два зверя, которые не могут решить, что им делать: разорвать друг друга на части или защищать до последнего вздоха.

Она с трудом сглатывает.

— Тогда используй меня, — внезапно говорит она.

Мое тело смертельно замирает.

Она продолжает, хотя в ее глазах виден страх: — Я тоже в списке. Позволь мне выманить их. Используй меня как приманку.

— Нет.

— Это самый чистый способ…

Мой голос рассекает воздух.

— Ты не приманка. Ты моя. А тем, что принадлежит мне, я не торгую.

— Вадька. — Ее голос ломается. — Ты скорее умрешь, защищая свою гребаную гордость, чем будешь жить, зная, что твоя семья в безопасности.

— Нет. Господи, Рут, нет. — Мой голос тихий, смертоносный. — Ты до сих пор не понимаешь. Дело не в страхе. Это война.

Я иду к ней.

Она не отступает.

— Они убили мою жену. Я не позволю им причинить вред моему сыну или тебе.

Мой голос срывается.

— Не могу. Не позволю. Больше никогда.

Я хватаю ее и жестко целую, до синяков, наказывая так, как мы оба жаждем. Затем отстраняюсь и прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Неужели ты не понимаешь? Если бы я мог все изменить, то не стал бы прятаться вместе с Марией. Не схватил бы ее и не побежал. Я бы вернулся раньше и принес с собой оружие покрупнее. Я бы перебил всех ублюдков, которые хотя бы подумали к ней прикоснуться.

Я целую ее в висок.

— И ради тебя я сделаю то же самое, Рут.

Я хочу ее.

Здесь и сейчас.

В моей постели. Под моей защитой. Привязанной ко мне узами, которые невозможно разорвать.

Я прикусываю ее губу, и она стонет.

— Сегодня вечером, малышка, — шепчу я. — Вернись сегодня. Возвращайся каждую ночь. Я хочу тебя в своей постели. Хочу, чтобы ты была моей. А сейчас нам нужно вернуться в бар и организовать контрнаблюдение.