Непоколебимый

ГЛАВА 15

ГЛАВА 15

РУТ

Голос мамы становится громче еще до того, как я заворачиваю за угол. Невнятный, истеричный — за запертыми дверями закрытого отделения назревает буря. Желудок скручивает, едва я его слышу.

— Шлюха! Ты привела его сюда? Привела его?

Она видит Вадьку — и одновременно каждого мужчину, который когда-либо разрушал ее жизнь. Неважно, что он неподвижен, словно камень, что челюсть будто высечена из чистого самообладания, а руки скрещены на груди так, словно он готов разнести все здание, но сдерживается.

В ее ярости нет логики.

Никогда не было.

Я спешу к ней.

— Мам…

Она бросается на меня, выставив похожие на когти ногти, и ее голос рассекает воздух. Я не вздрагиваю. Даже когда ладонь с такой силой обрушивается на мою щеку, что зубы клацают друг о друга.

А затем он уже рядом.

Вадька поднимает меня так легко, словно я ничего не вешу. Не грубо. Не жестоко.

Но непреклонно.

Он ставит меня за собой, будто убирает щит за спину, и поворачивается к ней, заговорив тем самым смертельно тихим голосом.

— Ударишь ее еще раз, — говорит он, — и я позабочусь, чтобы тебя зафиксировали. Тебе это не понравится.

— Пошел ты, — выплевывает она.

Он делает шаг вперед.

Она отшатывается.

— Она не твоя груша для битья. Больше нет. И она не обязана тебя прощать только потому, что стены твоей клетки обиты мягким материалом.

Медсестра вызывает охрану. Мама уже кричит, но я ничего не слышу. Щека горит, а в ушах звенит другой звук.

Еще одна пощечина.

Та же рука, только с меньшим количеством морщин.

Голос матери.

— Опять слезы? Думаешь, если заплачешь, тебе все сойдет с рук?

Мне снова шесть лет.

Стены расплываются.

И тут…

Вадька поворачивается ко мне.

Все вокруг исчезает.

Остается только он.

Он смотрит на меня сверху вниз, сжимая кулаки и словно боясь прикоснуться неправильно.

— Рут.

Моя нижняя губа дрожит.

Черт.

Я не хочу снова плакать.

До самой столовой он больше ничего не говорит. Воздух там стерильный, а свет слишком яркий.

— Я думал, она сказала, что на нее напали.

Я закатываю глаза.

— Видимо, именно так она и сказала. Но на самом деле кто-то из персонала попытался заставить ее пройти терапию.

Рядом стоит торговый автомат. Передо мной — стаканчик мягкого мороженого, уже наполовину растаявшего. Он придвигает его ко мне, словно мирное подношение.

Или предложение о перемирии.

Я не могу на него посмотреть. Просто продолжаю водить ложкой по мороженому.

— Ты дрожала, — наконец произносит он.

Не вопрос.

Я едва заметно киваю.

— Ты никогда не дрожишь.

— Ага. — Голос царапает горло. — Родители всегда пробуждают в нас все самое лучшее, правда?

Тишина затягивается. Он откидывается на спинку слишком маленького складного стула, сцепив руки перед собой.

— Я помню, как отец впервые меня ударил, — говорит он. — Это была просто случайность. Я уронил напиток и испачкал весь пол. Мне было пять.

Я поднимаю на него глаза. Его взгляд спокоен. Не мягкий, но и не холодный.

— Я решил, что это значит, будто со мной что-то не так. А позже понял: это он потерял контроль. Не я.

Что-то внутри меня трескается. Ложка звякает о пластик.

— И что теперь? Мы просто… стараемся быть лучше?

— Да.

Он произносит это так, словно другой истины не существует.

— Мы разрываем этот порочный круг. Иначе он сожрет нас заживо.

Я качаю головой.

— Красиво звучит для записки из печенья с предсказанием, но мы не святые, Вадька.

Его челюсть напрягается, однако он не спорит. Вместо этого наклоняется ближе.

— Ты не заслужила такого обращения. И я больше никогда не позволю никому так к тебе прикоснуться.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить: — Мне нравится, когда ко мне прикасаешься ты.

Его дыхание обрывается. Мороженое в его руке тает нетронутым.

— Мне нравится, когда ты подчиняешь меня себе, — тише говорю я с легкой улыбкой. — Не потому, что я слабая. А потому, что доверяю тебе и знаю: ты меня не уничтожишь.

Я едва могу дышать.

Почему мне так трудно быть настолько честной и открытой?

— Мне тоже это нравится, — добавляет он.

Его голос опускается, становится хриплым.

— Когда это ты. Когда я знаю, что ты меня уважаешь. Когда отдаешься мне по собственной воле.

В груди становится тесно.

Он протягивает руку через стол и большим пальцем стирает с моей кожи полоску мягкого мороженого. Между нами сворачивается жар.

Нас обоих били, оставили шрамы. Приучили вздрагивать.

Но сейчас?

Сейчас мы выбираем другое.

Не идеальное, не чистое.

Просто лучшее.

И, может быть… для начала этого достаточно.