Непоколебимый

Даже когда мое тело расслабленно утопает в диване.

Даже когда глаза начинают закрываться.

Потому что он ни на секунду не отводит от меня взгляда.

И то, что происходит между нами, — не милосердие.

Это буря, которая ждет, когда сможет забрать меня себе.

Я помню тяжесть его рук, обнимающих меня. Помню, как он опустил меня на мягкие простыни, словно я могла разбиться. Все это так успокаивает.

Так знакомо.

Проснувшись, я быстро оглядываюсь.

Я спала в гостевой?

Нет.

Вот же он.

Я в его постели. Действие обезболивающего уже прошло, но лодыжке лучше. Я осторожно шевелю ступней.

Заживает.

Поэтому я поворачиваюсь на бок и смотрю на него.

Он все еще спит, и на лице нет привычной настороженности. В кои-то веки я могу просто… рассматривать его.

Господи, какой же он красивый. Во сне он кажется таким молодым. Складка между бровями разгладилась, губы приоткрыты — полные и чуть розоватые, совсем как у Луки. Когда он, не просыпаясь, поправляет подушку, под одеялом перекатываются мышцы, оживают татуировки, и я люблю каждый дюйм его тела.

Я люблю его.

Это правда.

Больше нет смысла отрицать.

Я вспоминаю слова Зои и чувствую… гордость за нас. За то, что прошлой ночью мы не поддались желанию.

Потому что сейчас, глядя на него?

Господи, как же мне хочется поддаться.

А кому бы не захотелось?

И тогда я принимаю решение.

Тянусь к его телефону и пишу няне.

Сегодня вы нам не понадобитесь.

Поправка.

Не нам — мне.

Отек уже спал, а здесь…

Именно здесь я хочу быть.

Я смотрю на телефон.

Сообщение отправлено.

Выбор сделан.

Сегодня она мне не понадобится.

Потому что мне нужно это. Он. Тишина. Иллюзия. Эта маленькая почти-семья.

Он шевелится, мышцы напрягаются под простыней, из горла вырывается низкий звук. Ресницы вздрагивают, и затем я вижу эти глаза.

Грозовые тучи, пробуждающиеся ото сна.

И замечающие меня.

Я ожидаю, что доспехи тут же вернутся на место. Так происходит всегда.

Но не в этот раз.

Не тогда, когда он видит, что я все еще здесь. Все еще в его постели. Все еще смотрю на него так, словно заслужила его.

— Ты осталась, — произносит он хриплым после сна голосом, в котором слышится что-то более глубокое.

Я киваю, внезапно застеснявшись.

— Не хотелось никуда уходить.

Между нами расцветает тишина, тяжелая от всех слов, которые мы так и не осмелились произнести.

А потом он тянется ко мне.

Его ладонь ложится на мою щеку, шершавые пальцы скользят по коже, словно он изучает ее.

Словно ему это необходимо.

— Как спалось?

— Как младенцу.

Он притягивает меня ближе и благоговейно, без голода касается губами моих губ. Но я чувствую дрожь его руки. Сдержанность. Войну, которую он все еще ведет внутри себя.

— Ты не знаешь, кто я такой, Рут.

Я смотрю ему в глаза, обхватываю ладонью его щетинистую челюсть и шепчу: — Тогда покажи мне. Хватит прятаться за маской. — Я вздыхаю. — Я знаю, какой ты со мной.

И эти слова поджигают его.

Он переворачивает меня на спину так, словно я одновременно хрупкое сокровище, которое нужно баюкать, и нечто, что необходимо поглотить. Его губы находят мое горло, ключицу, изгиб груди — медленно, благоговейно, отчаянно.

— Ты не имеешь права меня бросать, — рычит он, прижимаясь лбом к моему. — Не можешь разжечь огонь и уйти.

Он целует меня в лоб.

— Скажи, чтобы я остановился, — выдыхает он у моей кожи.

Вместо ответа я обхватываю его коленями, стараясь не задеть поврежденную лодыжку.

— Я не скажу тебе останавливаться.

Следующий поцелуй — расплавленный жар, уничтожающий каждую защиту, каждый страх, каждую стену, которую он когда-либо возводил.

Он входит в меня так, словно это что-то значит.

Словно только это и имело значение всю его жизнь.

Его лоб прижат к моему, ладони обрамляют мое лицо, будто заключая клятву.

— Я не хочу тебя потерять, — шепчет он, и голос ломается.

Он не произносит того, о чем мы оба думаем.

Как ее.

Я впиваюсь пальцами в его спину, цепляясь за правду происходящего.

— Тогда не отпускай.

Через каждые несколько толчков его бедра замирают, словно он пытается не развалиться на части.

А потом мы падаем.

Господи, как же мы падаем.

Его ритм медленный и глубокий, словно он пытается запомнить, как именно я рассыпаюсь в его руках. На каждый толчок я отвечаю вздохом, стоном, мольбой.

Мы разбиваемся одновременно.

А затем мир замирает, и наше смешавшееся дыхание постепенно успокаивается.

Он остается.

Когда после мы лежим, сплетенные друг с другом, пот на коже остывает, а дыхание становится единым, он не отстраняется.

Только крепче меня обнимает.

— Останься, — произносит он мне в волосы почти беззвучно. — Просто… останься.

Я киваю, прижавшись к его груди. Глаза обжигает.

— Я хочу.

И это правда.

Господи, какая же это правда.

Но тут звонит телефон.

Не его.

Мой.

На экране высвечивается — Мама.

И я понимаю.

Я резко сажусь, простыни падают. Без его тепла кожа мгновенно покрывается мурашками. Вадька тут же приходит в полную боевую готовность и уже тянется за брюками.

Я отвечаю.

— Мам?

Но отвечает не она, а медсестра — дрожащим, встревоженным голосом. На заднем плане слышны крики матери.

— Рут, помоги мне! На меня напали!

Напали?

— Я еду, — говорю я, уже поднимаясь.

— Нет, — приказывает Вадька, вставая передо мной. — Мы едем. Но Луку с собой не возьмем.

Теперь его голос звучит иначе.

Резко. Холодно. Опасно.

— Рафаил, — говорит он, уже дозвонившись. — Ты забираешь моего мальчика. Мы с Рут…

— Мы едем туда, — заканчиваю я, дрожащими руками натягивая вчерашнюю одежду.

Тепло исчезло. Но огонь между нами?

Он все еще горит. И теперь ему есть что защищать.