Непоколебимый

Вадька: Пока не знаю. Стараюсь не судить слишком быстро. Но она кажется… строгой.

Почему я сразу об этом не подумала?

Вадьке не понравится няня со старыми школьными представлениями о воспитании. Это не в его стиле. Он повзрослел и изменился. Теперь не хочет, чтобы рядом с Лукой находился кто-то подобный.

Ему нужен другой человек.

Кто-то лучше, тот, кто будет любить Луку так же сильно, как его мать.

И точка.

Вадька: Но я дам ей еще немного времени. Она только начала. Луке она не нравится.

Замечательно.

Неужели собственные эгоистичные, запутанные чувства помешали мне вынести справедливое решение? Я слишком быстро ее осудила? Думала о себе, а не о потребностях Луки?

Да.

Именно так я, блядь, и поступила.

Плохо. Да… дай ей пару дней и посмотри, что получится. Может, она немного смягчится. Эм… А что с ирландцами?

Вадька: Об этом лучше поговорить лично. Но если коротко… тихо.

Рут: Это хорошо?

Вадька: Лично, Рут.

Сердце пропускает удар, а потом переворачивается в груди, словно пытается вырваться на свободу.

Я показываю телефону язык, как влюбленный подросток.

Вспоминаю, как он шлепнул меня по заднице той ночью, когда мы делили кровать. Как все тело вспыхнуло, словно под кожей подожгли фитиль.

Как мысли полностью отключились, оставив лишь чистые ощущения.

Вадька: Сегодня ранний ужин?

Рут: Да. Пожалуйста. Я буду рада.

Вадька: Я заеду за тобой. Увидимся через час?

Рут: Идеально.

Вадька: До встречи.

Я кладу телефон и смотрю на свое отражение.

Волосы собраны в небрежный пучок. На мне футболка, под которой нет бюстгальтера. Я не приводила в порядок брови уже… даже не помню сколько.

И… о боже.

Это седой волос на подбородке?

Какого, блядь, хуя?

Когда он там появился?

Одежда холодная и немного задубевшая. Она старая и сидит уже не так, как раньше.

Если честно, ничего удивительного.

Я ношу вещи, пока они не развалятся. Ненавижу покупать одежду. Всегда ненавидела. На свете существует разве что пара занятий, которые мне неприятнее шопинга, и это о многом говорит.

Мне нравилось ходить по магазинам только с Марией, потому что она превращала это в игру. В то, над чем мы могли вместе смеяться. Она делала покупки терпимыми и даже веселыми.

Мария была выше и стройнее меня, поэтому мы никогда не обменивались одеждой.

Но господи, как бы мне этого хотелось.

Я отдала бы все за какую-нибудь ее вещь, в которую можно завернуться и крепко прижать к себе.

Как в броню.

Как в утешение.

Хоть что-нибудь.

Я натягиваю черные легинсы и черную футболку.

И уже слышу в голове голос сестры, с любовью отчитывающий меня: — Тебе нужны цвета, красавица. Ты каждый день одеваешься так, словно носишь траур.

Теперь так и есть.

Возможно, только ее голос способен убедить меня примерить что-нибудь кроме этой черной брони, в которой я постоянно живу.

Я больше не хочу оставаться здесь.

Не хочу застывать во времени.

Мы что, в старой Италии, где траур полагалось носить всю жизнь?

Я буду оплакивать сестру — свою лучшую подругу — до самой смерти.

Но скорбь не означает, что я должна перестать жить.

Скорбь не означает, что нужно наглухо задернуть шторы над всей своей жизнью.

И все же…

Я больше не умею подбирать себе одежду.

Разговор с ее голосовой почтой помог.

Поэтому я решаю написать ей сообщение.

Увидит ли его Вадька?

Он вообще читает ее сообщения?

Не знаю, с какой стати стал бы это делать…

Кто пишет покойной женщине, правда?

Рут: Мне нужна новая одежда. Я не умею выбирать вещи для себя. Однажды ты сказала, что во всем черном я выгляжу так, словно ношу траур. И никогда еще это не было настолько правдой. Я больше не хочу выглядеть как воплощение скорби, Мария. Потому что, может быть… если я перестану выглядеть так, будто скорблю… то и чувствовать это буду не так сильно.

Я вытираю глаза.

Сообщение доставлено.

Снова беру телефон, потому что еще не готова останавливаться.

Не готова отпускать.

Отправлять следующее сообщение я не стану, но могу его напечатать.

Могу хотя бы где-нибудь это произнести.

Пусть только для себя.

Возможно, мне станет легче.

Рут: Прости меня, пожалуйста, прости, но, кажется, я влюбляюсь в твоего мужа.

Вот.

Я это сказала.

И теперь хочется сказать еще больше.

Рут: Теперь я понимаю, почему ты его любила, Мария. Я всегда была тебе хорошей сестрой. Никогда не позволяла себе смотреть на него иначе, чем на брата. Но господи, какой же он сексуальный. Он смешной. Нежный. Работает как проклятый. И рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Мне нравится, какой я становлюсь рядом с ним. Нравятся мои чувства.

Палец зависает над крестиком.

Просто удали.

Удали.

Но когда я пытаюсь это сделать, телефон зависает. Экран блокируется, корпус становится горячим.

Опять перегрелся.

Я забыла, что в последнее время такое случается.

Ох, черт.

Блядь.

Теперь сообщение невозможно удалить.

Паника разгорается в груди огнем.

— Ах ты, тупой гребаный…

Поэтому я перехожу к радикальным мерам. Зажимаю кнопку питания и удерживаю, пока экран не гаснет.

Телефон выключен.

Полностью.

Я дышу так, словно только что пробежала марафон. Руки дрожат.

Хорошо.

Все нормально.

Нужно рассуждать рационально.

Во-первых, даже если сообщение отправилось, какова вероятность, что он увидит его немедленно?

Во-вторых, если выключить телефон, разве отправка не остановится?

В-третьих, что самое страшное может произойти?

Худший вариант?

Он прочитает.

Поймет, что я в него втрескалась.

И не ответит взаимностью.

Пиздец.

Моей.

Гребаной.

Жизни.

Я снова включаю телефон.

Желудок скручивается.

Открываю сообщения.

И кричу.

Вслух.

— Нет! О боже.

Сообщение отправлено.

Гребаное сообщение отправлено.

Черт, черт, блядь, черт.

Я быстро набираю Вадьку. Нужно попасть к нему домой. Найти телефон Марии.

Удалить сообщение.

Пытаюсь удалить его со своей стороны, но на экране появляется лишь уведомление: Это сообщение может быть удалено не у всех участников переписки.

Прекрасно.

Гребаная бесполезная функция.