Непоколебимый

— Не в этот раз. Прости, — тихо отвечаю я. — Бабушка плохо себя чувствует. Нужно подождать, пока ей станет лучше, хорошо?

Он кивает, к счастью не замечая ни кома в моем горле, ни дрожи в голосе.

Возможно, Семен тоже не замечает.

А вот его жена — да.

Она тепло и ободряюще мне улыбается, и тогда я понимаю: сочувствие я выдержу. Поддержку тоже.

Но жалость?

Из-за жалости мне кажется, будто я не способна справляться с трудностями.

Но я способна.

Я ведь все еще здесь, разве нет?

До особняка Копыловых мы добираемся быстро. Когда приезжаем, там уже находятся младший из братьев Копыловых Родион и его жена Эмбер. Родион держит на поводке очаровательного пушистого щенка.

— Новое пополнение в семье, — радостно сообщает он.

Лука бросает печенье на заднем сиденье и бежит знакомиться со щенком. Тот с невероятным восторгом облизывает ему лицо, а затем тут же писает в саду.

— Молодец! — широко улыбается Родион. — Видишь? Я же говорил, он быстро всему научится.

Рыжеволосая Эмбер улыбается ему.

— Он описался от радости, а не потому, что уже обучен, Родион. Но, по-моему, ты прав. Уверена, он очень быстро всему научится. Правда, малыш? — спрашивает она, почесывая щенка за ушами.

— Э-э… Рафаил вообще знает, что вы привели в дом щенка? — интересуюсь я.

Эмбер продолжает разговаривать с собакой детским голоском, хотя отвечает именно на мой вопрос.

— Было бы нехорошо, если бы Рафаил не знал, но ведь щеночек ему не навредит, правда?

Я невольно улыбаюсь.

Нужно чаще сюда приезжать. Черт возьми, как же приятно снова быть рядом с семьей. Пусть она и обретенная, но здесь мне всегда рады.

Здесь постоянно что-нибудь происходит. Всегда есть с кем поговорить.

Есть на чьем плече поплакать.

Я открываю телефон.

— Мне нужно навестить маму, — говорю Родиону.

Его взгляд мрачнеет.

— Ты сначала согласовала это с Рафаилом и Вадькой?

Я неопределенно пожимаю плечами.

Мне немного совестно, потому что я не пытаюсь намеренно нарушить чей-то приказ. Но также понимаю: если сейчас позвоню Вадьке, он обязательно запретит мне ехать к маме.

Однако я ей нужна.

И это важно.

Я сообщила ему, что отвезла Луку сюда, где он будет в безопасности, а Семен упомянул о возможном ответном ударе. Если Рафаил или Вадька прикажет вернуться, я вернусь.

Но я беспокоюсь о маме. Если не навещу ее, они могут…

В горле снова появляется ком.

Мне давно пора как следует выплакаться.

Думаю, это пойдет на пользу.

Я завожу Луку в дом, а затем отправляюсь к маме, пока никто не успел меня остановить.

Что, если ей угрожает опасность?

Я ненавижу навещать мать. На это требуется энергия, которой у меня, кажется, уже нет. А потом я ненавижу себя за то, что ненавижу к ней приезжать.

Кто ненавидит навещать собственную мать?

Она меня родила.

Подарила жизнь.

Без нее меня бы здесь не было.

Но вот я здесь и мечтаю оказаться где угодно, лишь бы не в месте, пропахшем мочой и отчаянием.

Я так сильно, блядь, это ненавижу.

Когда я паркую машину, звонит телефон.

Вадька.

С чувством вины я отвечаю.

— Послушай, я отвезла Луку в семейный дом. Семен рассказал, что происходит. Я ненадолго.

Может, он меня выслушает.

Может, мы проявим благоразумие.

Может, обсудим все как разумные взрослые люди.

А может, и нет.

— Рад, что ты позаботилась о моем сыне, — говорит Вадька.

Клянусь, даже отсюда слышно, что он говорит сквозь стиснутые зубы.

— Сейчас не время ездить к матери, Рут! Ты с ума сошла?

— Послушай, я знаю только о возможном ответном ударе. Но сколько вы уже воюете с ирландцами? Несколько лет?

— Сейчас все иначе, — напряженно отвечает он. — Тебе угрожает опасность. Я вообще не хочу, чтобы ты возвращалась на работу.

Я выпрямляю спину.

— Но это не тебе решать. Решение за мной. Ты был женат на моей сестре, а не на мне, помнишь?

Почему от этих слов сердце болезненно сжимается?

Несколько секунд я не могу говорить.

— Ты не имеешь права указывать, куда мне ходить и с кем разговаривать. Вообще ничего мне запрещать, Вадька. У тебя нет такого права.

— Я обещал твоей сестре, что буду о тебе заботиться.

Я замираю.

— Вот уж новость. И когда ты успел это пообещать? Ты же не знал, что она умрет. У вас не было какого-нибудь разговора у смертного одра.

Так.

Это прозвучало по-мудацки.

— Когда твою мать поместили в специализированное учреждение, Рут.

Рут.

Без привычной теплоты.

Так он называет меня только тогда, когда включает старшего брата и злится.

— Я обещал ей, что, невзирая ни на что, буду о тебе заботиться. Как думаешь, кто оплатил долг за лечение, когда ты сломала запястье?

Его голос подобен клинку, рассекающему мою защиту.

— Кто позаботился о том, чтобы уведомление о выселении исчезло раньше, чем ты его увидела? Кто разобрался с полицией, когда тебя задержали после той чертовой драки в баре, и сделал так, чтобы твоя биография осталась чистой?

Каждое слово врезается в меня.

Я не могу ответить.

— Все это, — рычит он. — Все, из-за чего она извела бы себя беспокойством. Ты ни о чем не знала, потому что я со всем разбирался.

Он разбирался.

Без моего разрешения.

Даже не спросив меня.

— Я ни о чем таком тебя не просила, — потрясенно произношу я. — Какого хуя? Я понятия не имела, что ты делаешь все это за моей спиной.

— Разумеется, блядь, не имела. Ты слишком упрямая.

Он резко выдыхает.

— Заверши звонок. Я рядом с тобой.

Удивленно выглядываю в окно и вижу его огромный блестящий мотоцикл, припаркованный возле моей машины. Вадька все еще одет греховно сексуально — в белую рубашку и темно-серые брюки.

Только теперь его глаза сердито сверкают, и выглядит он крайне недовольным.

Я завершаю звонок.

Ненавижу сюда приезжать. Ненавижу здесь все.

Хотя нет, некоторые сотрудники хорошие. Некоторые — нет. Это место стоит дорого, мама не получает необходимого времени и внимания, а в воздухе всегда висит запах несвежей еды и антисептика.

Поэтому, увидев знакомый хром мотоцикла Вадьки, я готова разрыдаться.

И снова чувствую себя той юной девочкой, которая сидела дома и наблюдала, как старшая сестра влюбляется и делит с кем-то еще бремя заботы о нашей матери.