Разводиться запрещено

Эпизод третий: Ударная волна.

– Все, все… – приговаривает Роман Константинович.

Приговаривает, не снижая силы. Он ведь сам по себе большой, суровый, выдержанный. А мне так слышится, будто отшептывает.

Я еще мечусь. Обезумев от боли, продолжаю сражение, еще не зная, что запомню этот тяжелый, пробивающий прямо в душу голос на всю свою жизнь.

– Все, все… Выдохни. Отпусти. Хватит себя рвать.

Именно после этих слов случается слом.

Поймав опору там, где меньше всего ожидала, в совершенно чужом для себя человеке, перестаю держать удар. С резким плачем выталкиваю творящийся за грудиной ад и падаю всем своим весом в столь необходимую мне безопасность.

Роман Константинович не колеблется. Хоть он весь такой не про нежность совсем, вероятно, из тех, кто никогда не обманывает ожиданий. Он про устойчивость, да. Обнимает меня. Так уверенно и так надежно.

– Все, все… Дыши. Жизнь ведь продолжается. Она у тебя только начинается. Это пройдет. А что надо, придет. Будет все. Все еще будет. Впереди много всего. И хорошего, и неприятного. Но что ж теперь… Каждому свой путь. И ты справишься, – голос Нечаева теплеет. Становится глубже и добрее, будто где-то внутри этой железобетонной глыбы – не на лице, нет – возникает усмешка. Усмешка человека, который прошел жизнь и теперь стоит на другом конце, давая мне понять, как далеко можно дойти. Что все болезненные повороты – проходящее. Что можно быть маленькой, слабой, даже проигравшей. Что в сложный момент нормально на кого-то опираться. Что силы потом собираются заново, а боль не стоит того, чтобы ее удерживать. И я цепляюсь за него, захлебываясь, но рыдая так тихо, чтобы слышать голос, все слова, выдохи, сердцебиение. И похрен мне на собравшуюся где-то там толпу, на Егора, на его разлюбезную мышь... Даже на родителей, которые, подбежав, снова застыли, не зная, что со мной делать! Роман Константинович гладит меня по голове и еще мягче продолжает: – Плачь, плачь. Слезы – это правильно. Смотри на природу: там все в движении. Вода непрерывно течет. Как только застаивается, начинается гниль. Так и у нас. Застой – это смерть.

Чувствую с ним такую легкость, что на миг даже пугаюсь.

Где все? Почему в голове, в груди, в животе так свободно?

– Мне кажется, я сгорела, – шепчу, зарываясь поглубже.

– Неудивительно, – незамедлительно отзывается Роман Константинович. – Ты же держалась до последнего, правда? Пока не взорвалась. С сильными всегда так. Они терпят выше своей меры, а потом достается всем вокруг. Но дралась ты не с ними, девочка. Ты дралась с тем, что внутри. А это всегда больнее. Но ничего, ничего… Главное, не застрять в этом. Застой – смерть, помнишь?

Я поднимаю голову. Смотрю Нечаеву в лицо.

В порыве чувств наружу столько всего ломится…

Не могу сказать, что хотела бы быть его дочерью. Слишком близко родной отец стоит. Я же не тварь. Не настолько.

Доношу завуалированно:

– Я бы хотела быть одной из вас. Нечаевой.

И вот я вижу одного из них. И не абы кого – Егора. Это слишком неожиданно, слишком рано… Как очередь в грудь, с закинутой напоследок гранатой. Там снова взрывается. Выстроенный по кускам мир рушится, словно я не три недели держалась, а три гребаных секунды! Сердце и то на мгновение глохнет. А когда заводится, вибрирует так, что вышибает дух. Оно теперь само – дрожащий на запуске боевой заряд.

О, если бы этот заряд мог уничтожить Нечаева, я бы с ним легко распрощалась. Пускай бы летел. Плевать, что потом.

Но, увы. Увы! Этот подонок, сволочь такая, продолжает существовать.

Без каких-либо вмешательств с моей стороны и стороны высших сил преспокойненько прожигает свою конченую жизнь. В компании тупорылых друзей, естественно. Такие, как он, не бывают одни. Он – центр. Доминирующая сила. За ним ходят толпой и стоят горой.

Сейчас эта толпа явно угашенная, но Егор выглядит трезвым. Сидит, развалившись, на диване, как чертов хозяин мира, занимая до неприличия много места. Плечи развернуты и во всю ширь прижаты к спинке, таз сдвинут к самому краю, ноги расставлены. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Шея, цепочка с крестиком, часть мускулистой груди – все на виду, под мельтешащими лучами прожекторов. Рукава подкатаны, так что жилистые предплечья тоже оголены. Одна лапа Нечаева свободно лежит на бедре, между пальцами второй он вертит пустую стопку и периодически постукивает донышком по колену. Слушает, что говорит ему Яббаров, кивает и ржет.

А вот взгляд… Взгляд держится на мне. Этот взгляд сканирующий, горящий, плывущий и, ко всему, будто бы дребезжащий. Разящий таким количеством чувств и эмоций, что даже привычную ярость не вычленить. Слишком много всего! Отсюда помехи, искажения и не слышимые ухом, но явно ощутимые звуки.

Глаза выбиваются из общей картины. Это однозначно.

Они нервные. В них блеск, тени, вспышки, лязг, дрожь.

Если я собиралась убить Нечаева своим сердцем-ракетой, то ему будет достаточно взгляда. И он, конечно же, как и я, не испытывает сомнений. Все так же сильно желает меня прикончить. И главное – готов это сделать незамедлительно.

Война, которую мы вели – это не та кошмарная вооруженная кампания, которую могут развернуть между собой два государства. К счастью, ни он, ни я подобного не знаем. Но сейчас я чувствую себя как солдат, которого метнули на линию реального фронта. В самое пекло. В тот сектор, откуда невозможно вернуться невредимым.

Накрывает так плотно… Просто жесть.

Музыка плетет какие-то рифмы, но я не слышу. Меня, на хрен, оглушает. Оглушает до звона в ушах. Все процессы в организме враз затормаживаются. Умственные способности первым делом. Дальше больше. Страдают инстинкты, координация, контроль над мимикой.

Господи…

Что это? Шрапнель? Болью забивает каждую клеточку моего тела.

Ну почему он здесь?! Почему именно в «Торнадо»?!