Разводиться запрещено

Эпизод шестнадцатый: Осторожно, окрашено.

– Не подумай ничего лишнего, Нечаев... Это я так… Только бы маму успокоить… – отвешивает Агния небрежно, когда Валерия Ивановна, раскатав тесто и оставив нас лепить те самые вареники, ненадолго покидает кухню. – Не по серьезке. Чисто чес.

Не по серьезке, блядь.

Лучше бы она меня по роже ударила, чем вот так.

Не то чтобы я хочу прям все взаправду. Никак нет. Но из-за чертовой легкомысленности Немезиды, из-за ее уникального, основательно безумного стиля мышления, из-за ее неподражаемого таланта стебаться, из-за того, как цинично она жонглирует чужими чувствами… Сука, из-за всей этой ебучей зашкварщины внутри что-то ломит в крошку.

– Хера се у тебя методы. Успокоила так успокоила. Сильно. Мать чуть не отъехала, – замечаю с тем же пофигизмом, тупо ей в тон, спокойно защипывая края вареника.

Намеренно этому процессу больше внимания, чем самой Агнии, уделяю. Но и на нее, конечно, поглядываю. На то, к примеру, как она бездарно, абсолютно «на отвали» лепит свое изделие. И на сдерживаемое все тем же спортивным лифчиком национальное достояние. Я человек традиций, вы же в курсе? Отложив готовый вареник на доску, лезу рукой под стол, чтобы незаметно поправить стояк. Похрен, что в муке все. Отряхнусь.

– Ты не знаешь маму, – отрезает Филатова, не преминув покоситься в сторону распахнутой настежь двери. – Если бы я не играла на опережение, она бы тако-о-ое устроила! Здесь бы уже была пожарка, полиция, телевидение, администрация… – расписывает, как я понимаю, стандартный план мероприятия, одновременно пытаясь свернуть напрочь разваливающийся в ее руках вареник.

– Че ты лепишь? – не выдерживаю, отбирая у нее эту херь. – Разве не видишь, что слишком много начинки ввалила? Тонна сахара и десять ягод, – выбрасываю половину. – У тебя же вроде порядок и с пространственным воображением, и с математикой. На этот кружок теста достаточно трех штук вишен.

– А я люблю, когда много всего…

– Угу. Все на раз.

– I want it all, and I want it now[1]…

Слов достаточно, чтобы градус кипения моей крови стал на единицу выше. Но я, не подавая вида, якобы без напряга доделываю работу.

– Порядок с математикой и полный беспредел с чувством меры, – заключаю, отбрасывая спасенный вареник к остальным.

– Ты бываешь таким занудой, Нечаев. Тихий ужас.

И, тем не менее, зачем-то лезет, чтобы без какого-либо предупреждения ошпарить ладонью затылок и оказать масштабное – физическое и психологическое – давление грудными доспехами мне на плечо, которое каким-то, блядь, чудом превращается в держателя самого большого пакета нервных окончаний в моем теле. Ощущаю ее так, словно этот чертов кусок плоти вышел на прямой контакт с членом, сердцем и мозгом. И это, пожалуй, самая хуевая коллаборация из всех возможных. А Филатова, ко всему еще, шарахает губами по щеке. Прошивает так, что мозг покидает связку. Его, сука, на хрен вышибает.

– Ах, покраснел как… Задымился, Нечаев, – шумит мне в ухо. – У меня из-за тебя тоже вся кожа в иголочку, видишь? Это что-то на высоком? Про-о-о… любовь?.. Хочешь меня потрогать? Хочешь почувствовать?..

– Прекрати тарабанить. Сядь нормально, – отгружаю с потугами, силясь создать четкую видимость того, что у меня все ровно. Заклеиваю очередной вареник, пока она липнет, и даже сквозь брошенную на глаза пелену вижу, как дрожат, словно у какого-то старика, пальцы. – Ага, – бахаю с нажимом, когда она накрывает ладонью щеку и пробует развернуть мое лицо к себе. Чисто по факту, я способен не поддаваться. Но, блядь… Поддаюсь. – Уймись, сказал, – присаживаю, когда уже сходимся взглядами на расстоянии пяти миллиметров от взрыва.

– О-ой, ворчун… Мой дедуган… Панцирный душнила… Ты как будто двадцать лет на корвалоле просидел… – частит, затягивая глазами в свой дикий космос.

– Всего пять. На тебе.

– Мм-м… В кайф твоя выдержка… Я готова тебя признать… А ты меня?

– Признать? – хриплю я. – В качестве кого? – голос все тише. В паху пульсирует, словно у меня там отдельный мотор завелся. В башке же, напротив, не хватает давления. Нет элементарного набора – ни достоинства, ни принципов, ни хладнокровия. Ничего, что могло бы помочь мне закрыть эту сцену цивилизованно. Расплавившись, я, сука, перетекаю из роли мужчины рода Нечаевых в роль дворового пацана. – Ты набила татуху с моим именем между ног и сказала, что меня там не будет. Как это понимать?! – на беззвучном призывая к ответу, хватаю «пыльными» руками. Едва с табуретки ее не снимаю, когда одним махом на всех уровнях прорываю границы: – Признаешь, когда примешь каждый сантиметр моего члена, поняла?!

Дыхание Филатовой дробится. Судя по звукам, еще на этапе старта. Но она упорно выводит их во внешний мир. То есть, непосредственно на меня. Все эти тяжелые металлы, токсичные алкалоиды, порабощающие флюиды – распадаются на моих губах.

– В лоб идешь?..

– А хули издалека?.. Так же не понимаешь.

– Там пока только одна буква, – тянет, склоняя голову набок и прикусывая пухлую мякоть нижней губы. – Не все имя. Это очень мало. Всегда можно исправить на что-то приличное.

– Ты и приличия?.. – усмехаюсь.

И сразу же зверею.

Потому как она заряжает:

– Ой, заюш-ш… Ты сейчас как электрошок.

– Не беси своими обращениями! В уме держи, с кем разговариваешь!

– Уф-ф… – пыхтит, надувая губы. Коротко, красиво, горячо… А меня чуть не сносит. За грудиной рвутся петарды, аж дергаюсь. – Два метра ярости! Дрожу, когда ты такой, Нечаев. Честно. Пахнешь мужиком. Грязным мужланом.

Вдох. Выдох. Аутентично.

Но, вот же хтонь: с последним заявлением колом встают даже стволовые клетки.

– Твоим первым я пахну. Привыкай.

– Ох... Где твое воспитание, душнила? Мне после тебя нужен душ.

Эти слова рассыпаются по моему пустому кабаку нечитаемыми формулами. Виски раскатывает бас. И в кровь прокрадывается какой-то особый, перепрошивающий саму суть меня вирус.

Лютая туса.

И один хер, я не торможу. На инстинктах продираюсь сквозь тернии к цели.

– Воспитание? Когда ты опошляешь своим присутствием мир?

Немезида растекается в той загадочной улыбке, после которой мое потерянное сердце разъебывает нутро до формы гиперкуба.

Зараза.

– Это я-то, мой духовный друг?

– А что, я? Опорочены даже эти чертовы вареники.

– Думаешь, их нельзя есть?

– Я бы обожрался.

Это честно и прямо. С этим ударом сгорают очередные границы. Филатова дергается, чтобы поцеловать… И, конечно же, именно в этот момент в кухню возвращается ее мать.