Разводиться запрещено

Эпизод одиннадцатый: Разбор полетов.

Секунду спустя доходит: ремень мой. Похерил, верняк, когда в гараже догонялся. В полуразобранном же виде до спальни добирался. Ширинка и та нараспашку. Чем там, кроме позорного строчилова в чатике с Филатовой, занимался – страшно представить. Хорошо хоть трусы на месте.

– Очухался? – толкает Ян ровно.

Ни криков, ни долбаной суеты. Сдержан. По самообладанию – вопросов ноль. Но чисто на энергетическом уровне такие волны ярости от него валят, что воздух в комнате прогревается, сгущается и тяжелеет. И все же пиздить он меня, судя по всему, не намерен. Зря. Было бы проще. Да и, будем честны, я заслужил.

Мать вашу, Киев…

В башке сраная каша. Никак не могу переварить все, что за ночь наворотил.

– Вставай, – отдает брат команду, швыряя ремень в кресло. И пока я, приподнявшись, стираю с живота непонятную липкую дрянь, объявляет: – Семейный сбор.

Сука.

Понимаю, что я в жопе. И эта жопа сжимается.

Но иначе ведь быть не могло, правда? Сам виноват.

– В душ можно? – спрашиваю, бодро вскакивая на ноги.

Организму, который я ночью то ли тупо пропил, то ли все-таки бездарно проиграл, такая акробатика ни хрена не нравится. К глотке подкатывают сердце, легкие, желудок и все содержимое последнего, готовясь рвануть наружу. Протухший кабак на плечах резко расползается во всю ширь комнаты, которая, к слову, раскачивается так, словно мы не в стоящем на твердой почве доме находимся, а на ржавой посудине в море берем нахрапом шторм. Этот кабак, очевидно, еще и с трещинами. Иначе откуда такая боль? Ощущение, что последние мозги покидают некогда замкнутое пространство. Стекают вязким жаром по черепу, затылку, спине… До придатка, думая которым я вчера так «круто» поднялся, что теперь разгребать и разгребать. Конечности начинает колотить дрожь.

– У тебя десять минут, – отпускает Ян, оценивая мое состояние.

Киваю и, пошатываясь, тулю в ванную.

Первым делом все-таки выворачиваю желудок. После этого хоть чуть легче становится. Еще трясет, но уже не так люто. Чищу зубы. Осторожно пью минералку, делая паузы и проверяя, не понесет ли на старых дрожжах. И, наконец, лезу под душ. Бриться некогда. Так что просто смываю все дерьмо и, сменив температуру, еще какое-то время стою под ледяным потоком. Выбираюсь, когда отпускает ровно настолько, чтобы в пострадавшей голове снова вскрылся отсек с файлами по Немезиде. Но быдлячее тело, один хер, успевает среагировать. Чисто по-скотски. Похуй ему на уже имеющиеся последствия, стыд, вину, семейный сбор… Поднимает по тревоге член. Все силы в эту проклятую область бросает.

Брежу запахом и вкусом А.Г.Н.И.И. Тем, как она ощущалась в руках. Звуками, которые выдавала. И тем, как все это действовало на меня.

Твою ж мать…

Не там я осторожность соблюдал. Вот где старые дрожжи. Вот где развозит. Да так, что каждое движение отдает вовнутрь огненными волнами. Они поднимаются от паха вверх, лупят в грудь, шею, голову и на перегреве бьющего искрами удовольствия одной плотной волной давят обратно вниз. Кайф там навязчивый, требовательный, мучительный. Сбить выросшую там башню тяжелее, чем какую-либо температуру. Система запущена. Требует действий, слива, чертовой эвакуации половых клеток из зоны поражения.

Потряхивает и шатает не на отходняках уже. Из-за любовного передоза.

Ебаный ад.

Тот, кто наказал меня любовью к Филатовой, выбирал между смертью и этой изощренной пыткой.

Чтобы застегнуть штаны, приходится думать о категорически мерзких вещах.

Когда появляюсь в точке сбора, остальные уже на месте. Илья, Богдан и кот у последнего на руках со смешанными эмоциями напряженно прослеживают за тем, как я приближаюсь и забиваюсь в свободный угол дивана, а Ян встает и отходит к верстаку. Упираясь в него бедрами, скрещивает руки на груди. Никто не язвит по поводу моего самочувствия, как это могло бы быть в любой другой день, не шутит и, уж точно, не смеется. Ждут разъеба.

И Ян не задерживается.

– Значит, ты мурыжил Агнию Филатову. Пять лет, – предъявляет по фактам. И сразу же выясняет мотивы: – Решил, что она тебе что-то должна?

Я веду плечами назад в расчете вернуть немеющему телу стабильное ощущение пространства. Без той самой тесноты. Без гребаных раскачиваний.

Прочищаю горло. Глотаю собравшуюся во рту слюну.

В голове, как перед смертью, проносится сразу все. Все, что мы с Филатовой на протяжении этих пяти лет творили. Кадры последней ночи идут медленнее. Затягиваются. Вынуждают мое тело гореть.

– Не совсем так, – отгружаю хрипло. – Самый первый раз я к Агнии по делу пошел. После заявления Юнии на тебя про изнасилование. Хотел, чтобы мелкая прилюдно признала: малява сеструхи – пиздеж. Думал, если ей не успели засрать мозги, достучусь, – раскидываю, долбя указательным пальцем в тон речи по колену. – Нам по четырнадцать было... Сейчас я осознаю, насколько все тупо, – уточняю, чувствуя ползущий вверх по шее на лицо жар. – Я не собирался ее трогать. Не хотел причинять вред. Просто стоял за семью на том уровне, на котором мог. Ты сам всегда утверждал: семья – наше первое единство. Я не знал, как еще разрулить. Как сделать так, чтобы стало хоть немного легче.

– И? Разговора, как я понимаю, не получилось?

– Она влепила мне по башке! – выкатываю, собирая тот самый градус потрясения, который поймал тогда.

Брови Яна оживают – сначала собираются в кучу, а после взлетают.

И, тем не менее, удивление не мешает ему выказать четкое одобрение:

– Правильно сделала.

Я криво усмехаюсь и, опуская голову, качаю головой.

– Ты облажался на старте. Двинул в логово, не изучив врага, – заключает Богдан, лениво поглаживая кота.

Взглянув на него, допираю: чертова животина – часть спектакля. Тот самый реквизит, который делает его милым и безобидным.

Дон Корлеоне, твою налево.

– Может, потому что я не воевать туда шел? – режу я едко.

– Без разницы, – отмахивается одиннадцатилетняя сопля, не меняя тона. – Поразительная беспечность.

– Хватит, – рявкает Ян. – Если я еще раз услышу, как кто-то из вас троих разбрасывается такими словами, как «война», «враги» – следующие каникулы вы проведете где-то в зоне реальных боевых действий. Это понятно?

Илюха разводит руки, мол, я ни при чем. Мы с Богданом склоняем головы. Но пару секунд спустя все вместе по итогу дакаем.

– Продолжай, – рассерженно подгоняет меня Ян.