Страница 181 из 191
Глаза при этом темнеют. Напоминают нефтяные скважины. Скважины черного золота, готовые вспыхнуть от малейшей искры.
– Я влюблена в твоего зануду не меньше, чем в твоего бунтаря, – разрываю воздух отрывистым шелестом. – Иногда даже не знаю, что больше вставляет: когда ты ведешь себя как животное в период гона или когда ругаешь меня и давишь своим: «Приди в себя!».
– Занятно, – Егор усмехается и качает головой.
В глазах при этом бурлит. Кажется, что эта темная глубина вот-вот рванет. Я сжимаюсь вся и в очередной раз задерживаю дыхание. Он наблюдает. Ждет. И стоит мне втянуть кислород, как он, припадая к моему рту, его безжалостно отбирает.
Этот поцелуй – то самое извержение из его внутренних скважин. Извержение, которое сопровождается мощными химическими взрывами, теснит в пространстве и заполняет собой до краев.
Чистая, неразбавленная страсть.
А я как будто отвыкла от нее. Из-за подготовки к свадьбе, которая включала отъезд Егора в Рим и воздержание перед венчанием, у нас ничего такого не было… Неудивительно, что сейчас так трясет. Я даже не сразу врубаюсь в процесс. Несколько дробных секунд Егор сам жестко, не оставляя мне шансов на плавную адаптацию, черпает свое удовольствие и развозит вокруг нас то самое безумие.
Чтобы утонуть в нем, мне приходится отключить инстинкт защиты и полностью ему довериться. Расслабившись и погрузившись на самое дно, я, наконец, начинаю ориентироваться в этой жаркой хмельной темноте.
И все еще раз меняется.
Мои губы, до этого лишь покорно принимавшие напор мужа, раскрываются шире, язык бросается навстречу… Обхватываю лицо Егора ладонями и отвечаю с той же силой. Он тянет ближе, я – тоже. Хотя ближе уже некуда. Жадно ловлю каждое движение его губ, однако инициативу не перехватываю. С Нечаевым это невозможно. Возможно сойтись в диком и рваном ритме, быть достойным соучастником, моментами даже соперником, но контроль не вырвать. Мне просто нравится пытаться. Нравится, когда Егор подавляет мой бунт и, взяв верх, заставляет нас двоих в очередной раз расплавиться в руках друг друга.
Щелчок камеры, раздавшийся прямо над ухом, звучит оглушительно.
– Вот. Поймал. Отлично.
Эта несвоевременная ремарка вынуждает нас остановиться.
Но отрываемся мы все же неохотно. Воздуха не хватает, из-за этого тяжело дышим. Губы пылают, аж пощипывает. В глазах Егора я вижу яростные пляски разогнанного нами пожара и понимаю, что в моих сейчас то же пламя.
– Так, пока не остыли, быстро к Оперному! – командует фотограф, меняя объектив. – Хочу вас на фоне колонн снять. Свет как раз хороший.
Нечаев не сразу дает мне отойти. Я вижу в его взгляде раздражение. В движениях рук по моему телу оно, к слову, тоже проявляется. Но потом он вздыхает, быстро облизывает губы и, подмигнув мне, выдавливает:
– Ну че, пойдем?
Я киваю, прошу женщину из команды проверить мой макияж и, убедившись, что с ним все в порядке, позволяю Егору себя увести. Выйдя из тени деревьев на залитую солнцем улицу, ловим десятки взглядов, и каждый из них сопровождается улыбкой. Случайные прохожие восхищаются, поздравляют, желают нам счастья и, конечно же, снимают на телефоны.
– Ой, какие красивые! Пусть Бог благословляет!
Он уже, бабуль! Уже!
Я та-а-ак счастлива! Счастливее просто невозможно быть!
Смеюсь и моментами перехожу на бег. Платье совсем не тяжелое, да и Егор всегда помогает с ним. Операторы с трудом поспевают за нами, чтобы умудряться еще и ловить кадр.
А вот у Оперного театра они нам устраивают марафон. За каких-то четверть часа из нас выжимают столько поз, разве что на головах не стоим! Выдохнуть удается только после смены локации, когда всей толпой сворачиваем в сквер Пале-Рояль.
– Все, ребят, на пять минут забудьте про камеры, – распоряжается один из фотографов. – Просто общайтесь. Мы, естественно, будем ловить, но напряга нет. Рас-слаб-ля-ем-ся.
Егор поворачивается ко мне, и шквальная страсть, которую мы не скрывали даже перед камерами, сменяется чем-то более глубоким. Он так нежно берет мою руку, с такой всеобъемлющей любовью смотрит, что из меня, без предупреждения, лезет заготовленный ранее для росписи, но модифицированный после венчания текст.
– Говорят, один в поле не воин, а я вот – воин. Куда угодно могу пойти, всего добиться. Ничего не боюсь. Но так уж повернула жизнь, что больше я не хочу в одиночку ходить. Хочу с тобой, Нечаев. Пусть наши души и недоношенные, сегодня из них родилось что-то по-настоящему стоящее. Цельное и мощное. Во мне до сих пор все звенит, Егор… От обретенной веры, от безграничной любви и от пока еще неутоленной страсти. Я люблю в тебе все. Твою агрессию, упрямство, принципиальность, горячность, преданность своим… Люблю твое невыносимое морализаторство и полное отсутствие такта, когда ты его врубаешь. Твою звериную силу и твою обезоруживающую, дико сексуальную нежность. Твою жесткую хватку и твою неудержимую потребность защищать, ломая все границы, включая личные. Я люблю тебя всего. Каждую твою часть. Ты неоспоримо лучший мужчина на этой Земле.
Нечаев молчит так долго, что тишина начинает давить. Наконец, он сглатывает, прочищает горло и хрипло раскручивает то, что я начала:
– Сейчас думаю… Я тебя, походу, сразу выцепил. Не только твою внеху, статус и поведение. Твое истинное, глубинное «Я». Все вместе так ударило в голову, что, на хрен, хребет погнуло. Оглушило. Не было ни мозгов, ни воли, чтобы сообразить: моя ты. Сорри за те моменты, когда вел себя как обезьяна. Меня рвало от чувств, которые я не мог контролировать, – тяжело выдыхает. И меняет тон на более властный: – Все, иди сюда, Нечаева, – обнимая, прижимается губами ко лбу. И пробивает: – Лучшая. Моя.
[1] Двойка – пассажир на байкерском сленге.