Разводиться запрещено

Эпизод девятый: Жаркое вторжение.

На крыше все еще больше путается.

И я даже не про мысли… Про ощущения.

Глухие толчки баса, низкий гул вентиляции, тихое позвякивание металлических конструкций, прохладный ночной ветерок, устрашающая высота, мягкие блики фонарей, дрожащее мерцание рекламных щитов, бескрайность пространства… Все это я ощущаю. Все это создает общее состояние.

Чтобы воздействовать на организм человека, на самом деле ведь не нужна радиоактивность. Достаточно энергии, поданной в нужный диапазон частот. Люди научились худеть на электрических импульсах, греть пищу микроволнами, дробить камни ультразвуком, резать металл водяной струей… Практически все на этой планете отвечает на определенные колебания. Живой организм – проще всего.

Вот и я чувствую, как все вышеперечисленное проходит сквозь мое тело, разрыхляет меня изнутри и разгоняет до того диапазона, который вызывает мелкую-мелкую, но от того и такую действенную дрожь.

– Что с татуировкой? Скучал?

– Еще пьяная? Хочешь?

Вопросы, хоть и не совпадают по словам, из-за того, что выданы в унисон и с одинаковым напором, гремят, как куплет одной песни.

Впрочем, следующие – из-за нашей фирменной, ставшей за годы войны общей приправы в виде смеси негодования, сарказма и желчи, а еще из-за того самого синхрона – совпадают не менее четко.

– Что значит «скучал»?..

– Что значит «хочешь»?..

– Попутала?!

– Оборзел?!

Подаемся навстречу и замираем. Смотреть друг другу в глаза после той сцены, свидетелями которой мы невольно стали, мучительно неловко.

Остро. Пикантно. Запретно.

Меня морит эротический стыд – лицо вспыхивает, а тело вязнет в тяжести. Эта тяжесть так нагружает, что возникает потребность встряхнуться. Так я и делаю – перебираю плечами, пока напряжение не рассыпается по коже электрическим зудом. Кажется, будто гирлянда какая-то включается, а я ведь даже не поняла, кто и когда ее на меня навешал. Старательно так, плотно. И каждая лампочка так жжет, так жжет… Проигрываю конфликт с дыханием. Оно, блин, вырывается из меня какой-то оголтелой концентрированной тучей и несется, чтобы атаковать Нечаева. Он и сам… Господи, видно, что с ним все неладно! Не нужно обладать богатым опытом, чтобы понимать, что он возбужден до чертиков. Все и так понятно! Клянусь! Это ни с чем не перепутать. И от этого становится еще тяжелее, еще жарче… До ломоты! Боже мой, от этих ощущений некуда деваться. С ними та-а-ак тесно. Так одуряюще волнительно. Не знаю, куда деть взгляд, руки… Всю себя. Тянет шагнуть за ту грань, за которой ни у одного из нас уже не получится притворяться. Позволить этому сумасшедшему влечению решать за нас, даже если виной всему алкоголь и сопутствующие обстоятельства.

Господи…

Мы стоим слишком близко. Слишком долго. Неутоленный голод начинает жрать изнутри.

– Ты, ты, – предъявляю в запале. – Ты пьян. Ты хочешь.

Прикасаюсь к «ядерному потенциалу» лишь затем, чтобы подтвердить свои слова. Да вашу ж мать! Конечно, не только поэтому. Оглаживая мощный, как валун, выступ, заряжаюсь такой энергией, что ее, как топлива, хватило бы, чтобы улететь, наконец, в космос.

Егор вздрагивает и, поджимая и без того поджарый живот, резко переламываясь в поясе, дергает бедра назад. Но полностью от контакта не уходит. Исподлобья наблюдает. Ожесточившееся на звериных повадках лицо ведет судорогами, в которых прослеживается не только вожделение, но и мука, хотя я действую без усердия.

– Мм-м… – незаметно прочистив горло, заставляю себя отнять руку. Заставляю, потому что все во мне подспудно желает сохранять эту близость. И даже усиливать ее. Но Нечаеву знать о таком нельзя. – Хочешь, – заключаю экспертным тоном.

– Сука-а, – скрипит Егор с небольшой одышкой.

Это не про меня. Про то, как ему паршиво.

Маска моего собственного хладнокровия сползает, когда Нечаев оттягивает пояс брюк, сует в них лапу и, сцепив зубы, что-то там поправляет. Краснея, отвожу взгляд в сторону. Жду до тех пор, пока он, наведя порядки, не вытащит руку из штанов. И все равно смущаюсь, когда снова взглядами сходимся.

Сердце скачет.

– Допустим, – вбрасывает Егор, отвечая на мое настойчивое обвинение в возбуждении.

Я удивленно моргаю.

В этой растерянности совершенно наивно и несколько нелогично уточняю:

– Это из-за меня? Или из-за того, что мы видели секс?

Нечаев качает головой, поднимает руку и выворачивает большой палец, чтобы засветить передо мной вытатуированную на второй фаланге букву «А».

– Она здесь, потому что я хочу видеть ее, когда сжимаю свой член. Когда, блядь, гоняю, – раскидывает жестко. – Ты как бы в процессе. Со мной. Ты.

Смысл доходит не сразу. Сначала цепляют интонации… Низкие, будто посаженные. Далеко не нежные, но жутко интимные. Густые, горячие и распаляющие. Меня фактически обжигает. С учетом того, что внутри давно пылаю, общий эффект оказывается сокрушающим.

– Гоняю? Что? Что это значит? – силюсь возмутиться.

– Что я хочу тебя ярить. Вот ответ на все твои вопросы.

Жар превращается в точечные, болезненно-сладкие толчки, от которых дергается все и сразу. Каждая чертова клеточка.

Нечаев хочет меня! Вслух это признал!

Сглатывая, пытаюсь сообразить, что говорить, чтобы и достоинства не растерять, и прогалинами в опыте не сверкать. Нет, насчет того, что у меня нулевой пробег, Нечаев, очевидно, в курсе. Тут мудрить нечего. Но я бы не хотела выглядеть изумленной малолеткой. У умных людей первые знания – это всегда теория. Я должна показать уровень.

– Рукоблудничаешь, значит? – протягиваю невозмутимо, будто говорить об этом доводится каждый день. – Самозанятой сейчас? Онанист? Тоскуешь по мне? Жалеешь, что разругались? Хочешь попробовать еще раз? Признаешь, что я самая красивая? Тебе сносит крышу? Не можешь без меня?

Нечаев не реагирует. Во всяком случае, не словами. Просто утаскивает за одну из четырех технических надстроек.

Прижав меня к стенке, первым делом вставляет между моими туфлями свою соответствующую исполинскому росту огромную ласту и резко расталкивает их в стороны, раздвигая мои ноги как минимум на ширину плеч. Тем самым, как я догадываюсь, всего лишь защищает себя от удара, но, черт возьми, ощущается крайне двусмысленно. Особенно когда Нечаев ограждает мое тело руками и наваливается сверху.

– Напрочь чердак рвет? – тарахчу на рваном выдохе.