Страница 77 из 108
Глава 28 Утро становится совсем недобрым
Глава 28 Утро становится совсем недобрым
Стас не верил собственным глазам. Он стоял посреди залитой утренним солнцем гостиной, намертво сжимая в руке роскошный букет алых роз — таких вызывающе дурацких, дорогих и абсолютно ненужных сейчас, — и оцепенело смотрел, как Катя медленно спускается по лестнице. И ведет за собой за руку этого ублюдочного, ненавистного Воробьева.
Они были вместе. Их пальцы были намертво переплетены. И этот нищеброд Воробей только что спускался прямиком из ее спальни. Из ее комнаты, куда сам Стас не имел доступа с десяти лет, как бы ни выпрыгивал из штанов и какие бы дорогие презенты ни швырял к ее ногам.
Внутри у Орлова в эту секунду что-то с сухим, глухим хрустом сломалось в щепки. Не кости, нет. Рушилось что-то гораздо более важное. То, что он годами эгоистично считал своей личной собственностью, своей неприкосновенной территорией и своей — пусть и далеко не по праву — девочкой. А теперь этот… этот жалкий оборванец, этот Воробей, который в жизни даже паршивого собственного автомобиля не имеет — он там был. И Катя при этом совершенно не выглядела расстроенной, наоборот через строгий взгляд все равно пробивались лучики счастья.
А ведь Стас приперся сюда с искренними извинениями. Конечно, не за то, что на загородной трассе знатно разукрасил челюсть этому упырю. За подобные вещи Орлов не извинялся никогда, ни перед кем и ни при каких обстоятельствах. Он ехал извиниться за то, что Катя тогда в машине сильно испугалась. За то, что она плакала на пассажирском сиденье его «доджа». За то, что он в порыве слепой ревности слишком сильно перегнул палку и переступил черту.
Но теперь Стас уже физически не видел перед собой ни той напуганной Кати, ни этого глупого веника роз в своих пальцах, ни светлой уютной гостиной. Перед его взором пеленой стояла только одна наглая рожа этого Воробья со следами его же ударов.
Ванька тоже смотрел на Стаса сверху вниз, не отрываясь ни на долю секунды. Так бы они и продолжали неподвижно стоять, буквально прожигая друг друга насквозь и перекидываясь волнами глухой, звенящей ненависти через все пространство комнаты, если бы Катя не сделала последний шаг с лестницы и не оборвала эту тишину хлестким вопросом:
— Ты зачем сюда приперся?
Стас медленно моргнул, наконец-то разрывая этот удушливый визуальный контакт с Иваном. На ходу он судорожно натянул на лицо свою привычную, хорошо знакомую Кате маску ледяной небрежности. Будто вообще ничего не случилось, будто он оказался возле ее дома совершенно случайно, и вся эта сцена ему глубоко безразлична.
— Вот тебе и официальное «доброе утро», Катенька, — вкрадчиво произнес он, задумчиво рассматривая зажатые в пальцах розы — тяжелые, махровые, с крупными искусственными каплями воды на бутонах. Такие же фальшивые, как и все его напускное утреннее спокойствие.
Орлов брезгливо окинул букет взглядом:
— Что ж, полагаю, сегодня они тебе уже точно не пригодятся.
Он небрежным, хозяйским жестом бросил роскошный веник в ближайшее плетеное кресло. Букет жалобно, сухо зашуршал целлофаном по лакированным прутьям и медленно сполз прямо на паркет.
Стас неторопливо двинулся вглубь гостиной, сокращая расстояние до Кати и Ваньки. Попутно он плавным движением расстегнул кожаный ремешок и снял с запястья свои непомерно дорогие швейцарские часы. Он словно демонстративно готовился к жестокому кулачному бою, будто хотел, чтобы ни единая лишняя деталь не мешала его рукам.
— Значит, ты теперь с Воробьем… — Орлов говорил это тихо, как бы для самого себя, лихорадочно переваривая, осознавая и до последнего отказываясь верить в этот абсурд. — Паршиво, Кать. Безумно паршиво. И глубоко понижает твои стандарты.
Ванька отреагировал мгновенно. Он четким, собственническим движением отодвинул Катю себе за спину без лишних предупреждений, без возражений и споров. И сам стремительным, размашистым шагом преодолел оставшееся расстояние до противника. Два метра, разделявшие школьных врагов посреди светлой комнаты, исчезли в одну долю секунды. Парни замерли впритирку, едва не касаясь друг друга грудью.
Стас опустил руки и несколько раз демонстративно сжал и разжал пальцы в кулаки как будто профессионально разминал суставы перед сокрушительным ударом. На его лице снова расцвела кривая, злая ухмылка со знакомым ядовитым прищуром.
— Значит, мои дорожные нравоучения тебе нифига не помогли, да, Воробей? — Он издевательски склонил голову набок, придирчиво разглядывая жуткое разбитое лицо Ивана. — Что ж, раз ты у нас такой непонятливый… давай я тебе на другой стороне еще немного красоты нарисую. Ну, чтобы на лице все симметрично было.
— Стас, немедленно убирайся вон! — Катя в панике шагнула ближе к парням, отчаянно пытаясь встать между ними.
— Катя, отойди обратно к лестнице! Живо! — глухо прорычал Ванька, намертво сцепив челюсти и не сводя тяжелого, потемневшего от ярости взгляда с Орлова.
Стас не боялся. Нарочито спокойно поправил воротник голубой рубашки-поло, провел пальцем по вороту, усмехнулся.
— Рычишь, псина? — он повысил голос, но в нем не было крика, только клокочущая угроза. — Сейчас посмотрим, кусаешься ты или нет. Но судя по твоим фингалам… — он сделал паузу, — псина ты беззубая.
— Оставь. Катю. В покое. — Ванька цедил слова сквозь зубы.
— Ни. За. Что, — в тон ему ответил Стас. — С какой стати?
— С такой, — Иван вдруг улыбнулся. Нехорошо, недобро, как человек, у которого есть козырь, и он знает, когда его выложить. — Потому что Катя теперь моя жена.
Стас замер.
Секунда. Другая. Третья.
Он смотрел на лестницу, с которой они только что спустились. На втором этаже была Катина комната. Потом перевел взгляд на Катю, стоящую за спиной Воробья. Ее пылающие щеки говорили о многом.
Воробей явно намекал не на предложение руки и сердца. Он намекал на то, что было ночью.
Стас не успел додумать — рука взметнулась сама, будто жила своей жизнью. Он размахнулся, чтобы стереть это дурацкое превосходство с лица соперника.
Но Ванька поймал его кулак.
Жесткие пальцы вцепились в руку — мертво, жестко, до хруста. Стас дернулся, вырвался, ударил снова — на этот раз в корпус. Ванька охнул, но не отступил, ответил — в скулу, в плечо, куда придется. Они сцепились, упали на пол, покатились по паркету, сшибая кресло и разбрасывая розы из букета.
Началась настоящая свалка — злая, глухая, без правил.