Страница 28 из 108
Катя машинально обернулась. Солнце дробилось в воде золотыми бликами, голоса с берега доносились приглушенно, словно издалека. Все казалось размытым, ненастоящим — кроме Ванькиных рук на ее талии.
И в тот момент, когда она снова повернулась к нему, Иван поцеловал ее.
На этот раз иначе.
Не осторожно, как вчера, не с той хрупкой неуверенностью, будто счастье может исчезнуть от одного лишнего движения. Теперь в поцелуе было что-то теплое, тянущее, почти жадное. Так целуют после долгого ожидания, когда уже невозможно держать чувства внутри.
Катя невольно прижалась к нему крепче.
Прохладная вода качнулась вокруг них, задела кожу, но рядом с Ванькой все равно было жарко. Его ладони на ее талии держали уверенно и бережно одновременно, и страх — озера, глубины, неизвестности — вдруг отступил, растворился где-то между солнечными бликами, плеском воды и этим поцелуем.
Остался только — он, Ванька.
Когда они наконец отстранились, Катя еще несколько секунд не открывала глаза.
— Ну что, теперь страха нет? — прошептал Ванька.
Катя посмотрела на него растерянно, слишком открыто для человека, который обычно умел шутить в любой ситуации.
— Есть, — выдохнула Катя. — Но другой.
— Какой?
Она улыбнулась едва заметно.
— Что этот поцелуй закончится… и больше не повторится.
Ванька даже не дал ей договорить — просто снова притянул к себе.
Потом он учил ее плавать. Держал под животом, пока она брыкалась и отфыркивалась, отпускал на секунду и тут же снова подхватывал, когда Катя начинала паниковать. Она то хохотала, то возмущалась, то цеплялась за него обеими руками, обвиняя в покушении на свою жизнь, а через минуту уже сама требовала:
— Еще раз! Только не отпускай!
Вода вокруг них ходила кругами от брызг и смеха. Даже Полинка с берега пару раз кричала, что Катя «уже почти русалка».
Наконец Катя устала. Обняла Ваньку за шею, переводя дыхание, прижалась мокрой щекой к его плечу — и вдруг замерла.
— Вань… смотри.
У старой ивы, чьи длинные ветви почти касались воды, на толстых веревках висели качели — простая деревянная доска, потемневшая от времени и озерной влаги. Ничего особенного. Но почему-то от одного взгляда на них внутри сразу становилось легко, почти по-детски радостно.
— Давай покачаемся! — Катя тут же оживилась. Она выскочила на берег, отжимая волосы, и поманила Ваньку за собой.
Когда уселась на доску и обхватила веревки руками, скомандовала:
— Толкай!
Ванька встал сзади и начал раскачивать. Сначала осторожно, потом сильнее. Катя взлетала над водой и каждый раз визжала, когда доска возвращалась назад.
— Давай со мной! — крикнула она.
— Там двоим не поместиться…
— Поместимся!
Он сел с краю, обхватив ее за талию, и они закачались вместе — вверх и вниз, вверх и вниз, над серебряной водой, под шелестом ивовых ветвей.
— Значит, ты все-таки хочешь стать пилотом? — спросила Катя, когда они снова качнулись к озеру. — У нас ведь даже училища такого нет.
Ванька не ответил сразу. Только сильнее оттолкнулся ногой от земли.
— В Питере есть, — сказал он наконец.
— Значит, уедешь?
Вопрос прозвучал легко, почти между делом. Но Катя почему-то перестала улыбаться.
Качели замедлились. А потом и вовсе остановились.
— Наверное… надо бы, — Иван пожал плечами. — Я уже который год собираюсь.
— И что мешает?
Он усмехнулся — коротко, без радости.
— Постоянно что-то.
Катя повернулась к нему вполоборота, разглядывая его лицо так внимательно, будто пыталась услышать не слова, а то, что за ними.
— Но ты ведь правда этого хочешь?
Ванька отвел взгляд к воде.
Солнце дробилось в ряби, слепило глаза. Где-то возле беседки смеялась Полинка, Гарик что-то громко доказывал Наташе, а здесь, под ивой, все вдруг стало слишком тихим.
— Не знаю, — признался он неожиданно честно. — Раньше казалось, что хочу.
— А сейчас?
Он помолчал.
Когда-то эта мечта звучала красиво. Самолеты, форма, небо. Отец любил про это говорить так, будто уже все решил за него много лет назад. И Ванька привык повторять это вслух, привык считать чужую мечту своей, даже когда внутри давно не осталось того прежнего восторга.
Только объяснить такое Кате он не мог.
Да и себе — тоже.
— Просто все уже давно думают, что я должен туда поступить, — сказал он с кривой усмешкой. — Будет смешно, если в итоге никуда не уеду.
— А как же работа, если ты собрался уезжать? — Вопрос прозвучал спокойно, но внутри неприятно кольнуло совсем другое —«А как же я?» .
Конечно, глупо было думать об этом после нескольких дней, пары прогулок и поцелуев. Но вчера он называл ее невестой так легко, будто это слово уже давно жило у него внутри. А теперь между делом говорил про Петербург, про отъезд, про другую жизнь, в которой для нее, возможно, просто не было места.
— Ну что ж, — тихо сказала Катя, потому что Иван молчал. — Раз это твоя мечта… мечты нельзя предавать.
Она совсем не знала, что творится в его душе, что мысль об отъезде не вызывает внутри ни восторга, ни нетерпения. Только странную тяжесть. Иван хотел озвучить свои мысли, но появилась Полинка.
— Я тоже хочу на качели! — заявила она.
— Нет, — твердо сказал брат. — Потом тебя с водолазами искать. Эти качели страшные. — Пойдем лучше посмотрим, что там Гарик творит, — предложила Катя.
Она встала с качелей, взяла Полинку за руку и пошла к беседке. Иван побрел за ними.
Гарик, как заправский шеф-повар, ловко вертел шашлык — мясо на шампурах подрумянивалось, шипело, пускало сок, и запах разносился по всей округе так, что у всех сводило желудки. Он внимательно следил за углями, но то и дело поглядывал на контейнер с сэндвичами, стоявший на краю стола.
— Гарик, брысь! — Ната небольно шлепнула его по руке, когда эта самая рука все-таки решила поднять крышку на коробке.
— А что, это какие-то особые сэндвичи? — Гарик сделал невинные глаза, но руку все же отдернул.
— С лососем.
— О, я с лососем как раз люблю! — обрадовался он и опять запустил пятерню в контейнер.
Натка снова шикнула и как можно небрежнее выдала:
— Это для Матвея. Он просто любит с лососем.