Страница 28 из 48
Она подняла голову сразу. Слишком быстро для женщины, которая только что якобы боялась. Но Кайрен, кажется, не заметил. Или не захотел заметить.
— Ты была у нашей клятвы за день до развода, — сказал он. — И не сказала мне.
— Потому что не придала значения. Кайрен, я клянусь, если бы знала, что это важно…
— Не клянись, — резко произнёс Орен.
Иллара осеклась.
Хранитель смотрел на неё холодно.
— В зале Совета, после открытого испытания, любые новые клятвы без алтаря и записи могут исказить след. Не произносите то, что не готовы отдать огню.
Эта фраза легла между ними, как нож на стол.
Иллара медленно опустила руку.
— Хорошо, — сказала она почти шёпотом. — Я не буду клясться. Я просто скажу: я не хотела вреда.
Кайрен молчал.
Я видела, как он борется с собой. В нём поднималась прежняя привычка — закрыть Иллару, принять её объяснение, объявить образ неполным, потребовать от Палаты нового разбирательства. Это было бы удобно. Не легко, нет. Но привычно.
И вдруг он посмотрел на меня.
Не на мои ладони. Не на пепел. На меня.
Будто впервые за всё это время пытался понять, что я чувствую, стоя здесь, в центре зала, где мой вчерашний позор уже успели превратить в дело Совета.
И от этого взгляда мне стало не легче, а больнее.
Я не хотела его позднего понимания.
Оно приходило после того, как меня уже сожгли.
— Мирана, — сказал он тихо.
Я почти ненавидела своё имя в его голосе.
— Что?
Он хотел спросить. Я видела. Хотел спросить, знала ли я. Хотел спросить, почему не сказала раньше. Хотел спросить что-то, что опять поставило бы меня в положение женщины, обязанной доказывать свою невиновность.
Но не спросил.
Вместо него заговорил лорд Велар:
— Испытание показало возможное вмешательство госпожи Вейн в брачную пластину рода Дарров. Однако образ требует подтверждения архивной записью Палаты. До её поднятия Совет не вынесет обвинительного решения.
Конечно.
Правда показала руку, но власти понадобилась печать.
— А Дом пепельных клятв? — спросил кто-то из старших родов. — Пока эта женщина носит силу, каждую клятву можно будет оспорить.
— Не каждую, — ответил Орен. — Только ту, что сама откликнется.
— Очень удобно.
— Для правды — да, — сказал хранитель.
Велар бросил на него холодный взгляд.
— Совет постановляет: Дом пепельных клятв не закрывать до завершения архивной проверки, но ограничить его действие. Мирана Дарр не имеет права принимать новые спорные клятвы без присутствия представителя Палаты и свидетеля Совета. Толпа у её дверей должна быть разогнана. Любые обвинения в проклятии дома Дарров до окончания проверки считать неподтверждёнными.
Это было не победой.
Но и не поражением.
Я выдохнула только тогда, когда поняла, что всё ещё стою.
— Что касается госпожи Вейн, — продолжил Велар, — ей предписывается оставаться в пределах столицы до выяснения обстоятельств появления у брачной пластины.
Иллара склонила голову.
— Разумеется.
Она произнесла это так мягко, что любой другой услышал бы покорность.
Я услышала расчёт.
Слушание завершилось не сразу. Совет ещё спорил о порядке архивной проверки, Орен настаивал на праве Палаты поднять полную запись без участия родов, Вейны требовали присутствия своего наблюдателя, Сайла пыталась говорить за дом Дарров, пока Кайрен не остановил её одним взглядом.
Я почти не слушала.
Пепел на моих ладонях стал тяжёлым. Не физически — иначе. Будто испытание не только показало образ, но и вытянуло из меня всё, что держало спину прямой. Мне хотелось уйти. Не гордо. Не красиво. Просто уйти туда, где не надо стоять перед старшими родами и слышать, как они обсуждают мою силу так, будто это новый опасный предмет в их общей комнате.
Когда нас наконец отпустили, я направилась к выходу одна.
Кайрен догнал меня у боковой галереи.
— Подожди.
Я остановилась.
Не потому, что он попросил. Потому что устала идти быстрее, чем боль.
Галерея была пустой, узкой, с высокими окнами, за которыми сгущались сумерки. Серебряные чаши Совета горели вдоль стен ровным холодным светом. Здесь не было толпы, не было Иллары, не было старших родов. Только мы и отражения в тёмном стекле: бывшая жена с пеплом на руках и дракон, который слишком поздно начал смотреть.
— Что ты хочешь услышать? — спросила я.
Он остановился в нескольких шагах.
Ближе не подошёл.
Заметил границу.
Или вспомнил, как пепел заставил его отступить утром.
— Я хочу понять, когда она была в Палате.
— За день до развода. Огонь показал.
— Я не об этом. — Он провёл рукой по волосам, ломая свою безупречную собранность. — Я хочу понять, как она могла попасть к пластине. Доступ был закрыт.
— Мне тоже много чего было закрыто, Кайрен. Но другим, как оказалось, двери открывались легче.
Он вздрогнул едва заметно.
— Я не давал ей такого права.
— Но она стояла у алтаря.
— Я не знал.
— А мне от этого должно стать легче?
Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за эти дни не было ни приказа, ни раздражения, ни попытки сразу найти правильный ответ.
Только растерянность.
Мужчина, который привык управлять огнём, домом, родом и чужими жизнями, вдруг оказался перед простой вещью: «я не знал» не отменяло того, что он сделал.
— Мирана, если она действительно вмешалась…
— Если?
Он замолчал.
Я кивнула, будто так и думала.
— Ты всё ещё ищешь дверь, через которую можно выйти и не увидеть себя в этой истории.
— Я не защищаю её.
— Нет. Ты защищаешь прежнего себя. Того, кто решил, что я заслужила стоять в Палате перед свидетелями и слушать, как ты называешь наш брак ошибкой.
Он побледнел.
Не сильно. Кайрен умел держать лицо. Но я увидела.
— Я был уверен…
— Вот именно.
Слова вышли тише, чем я ожидала. И от этого прозвучали страшнее.
Я не хотела кричать. Крик дал бы ему возможность защищаться. А мне больше не нужно было доказывать, что мне больно.
— Самое страшное не то, что ты ушёл, — сказала я. — И даже не то, что выбрал другую. Самое страшное — то, как легко ты решил, что я заслужила унижение.
Он будто окаменел.
Не от злости.
От удара, к которому нельзя было подготовиться.