Мельница 4

Глава 4

Театральные представления мне, в принципе, нравятся. «Безумный день, или Женитьба Фигаро» с Мироновым обожаю. Смотрел бы и смотрел. А тут «Гамлет» Любимова… Бр-р-р… Восемнадцатого июля восьмидесятого года, за неделю до смерти, Высоцкий последний раз играл как раз Гамлета. Позднее спектакль сняли с репертуара — искать замену Высоцкому отказались. Высоцкий сыграл «Гамлета 'шестьсот семнадцать раз». С семьдесят первого года за девять лет. Шестьдесят восемь концертов в год только Гамлета. Другие роли он тоже играл на нерве.

Мне пришлось немного открыться Владимиру Семёновичу, представив себя неким провидцем, читающим информацию из ноосферы. Основные произведения Елены Блаватской, такие как «Разоблачённая Изида» и «Тайная доктрина», были опубликованы ещё в конце XIX века и в СССР не издавались. Но по рукам ходили в виде машинописных распечаток. И каждый уважающий себя образованный человек должен был хотя бы примерно знать, о чем в них повествуется.

Вот и Высоцкий про ноосферу что-то слышал, хотя и поморщился, когда я о ней сказал. Однако, факт того, что я обладаю не только «хиропрактикой», то есть способностью исцелять руками, но и воздействовать на людей на расстоянии, а это значит, есть нечто, что позволяет передавать силу от человека человеку.

Вот я и приплёл её в нашем с ним разговоре о будущем. Тем более, что я ему уже предсказывал дату его смерти, если он не перестанет, хм, заниматься разными «излишествами нехорошими».

Почему я снова заговорил про будущее? Да, по тому, чтобы указать ему нужный путь проявления себя как артиста. Он не верил в кинематограф. А я ему сказал, что телефильм «Место встречи изменить нельзя» станет лучшим, и можно сказать, — культовым, фильмом про милицию. И что в связке с Говорухиным, который к Высоцкому явно не равнодушен, можно сделать много интересных вещей. И вот они уж, точно, останутся на веки вечные. А не спектакли какого-то режиссёра, который сбежит из СССР.

— Сбежит? — удивился Владимир Семёнович.

— Сбежит, — покивал я. — И вас всех подставит.

Не верил я,, что Любимов остался за рубежом, потому что не стало Высоцкого. Скорее всего, он просто творчески издержался в СССР — раз, и понял, что уже создал себе «там» имя — два, а три, это то, что стать невозвращенцем с таким именем — было очень выгодно материально. Ведь его сманили обещаниями благоприятных условий для творчества, которые предоставили с лишком. Любимов четко держал нос по ветру и хорошо чувствовал конъюнктуру рынка.

— Представь вас всех в театре без Любимова. Он же уже имеет за границей имя, которое ему создали вы, между прочим. И его позовут и пообещают карт-бланш: лучшие театральные площадки, лучших артистов, деньги, славу. Я знаю, о чём говорю. Так и будет, поверь мне. Он уедет, а вы останетесь. По уши в его, извините за грубость, дерьме. А он из себя ещё и обиженного строить будет. Дескать, лишили гражданства.

А сначала спровоцирует государство, выступив с интервью газете Times, в котором будет осуждать советскую цензуру, мешавшую его постановкам. И под предлогом угроз со стороны представителей советского посольства физических насилий, обратится за помощью в британское министерство иностранных дел.

— И где это произойдёт? — спросил, хмурясь, Высоцкий.

— В Лондоне.

— Хм! Его выпустят в Лондон?

— Ну, да… Нормально, да?

— Странно, что ты об этом говоришь, словно о свершившихся фактах, — задумчиво произнёс Владимир Семёнович.

— Для меня это так и есть, — кивнул, сказал я.

— Трудно тебе…

Он покрутил головой и «поиграл» губами и лицом, то сжимая губы, то кривясь. Как в фильме при разговоре с милиционером, по вине которого Фокс расстрелял засаду. Потом даже «зубом цыкнул».

— Всё. Забыли про это. Я тебя услышал и понял. Посмотрим, как будет получаться с Говорухиным. М-м-м… Дело в том, что я сам давно думаю о режиссуре… Только не знаю, как подступиться.

— А про что бы ты снял свой фильм? — спросил я. — Есть сценарий.

— Нет сценария, — улыбнулся он. — Я бы сам «Место встречи снял». Тьфу, ты! Прилипло твоё название. А ведь я вспомнил, почему ты так называешь его. В журнале книга под таким название печаталась.

Высоцкий покивал.

— Да-а-а… Такой бы фильм я снял бы. Я ведь к Вайнерам сам Говорухина притащил. Как книжку прочитал, так и загорелся. Это моя идея фильма. Слава долго сомневался. А тут ещё со сценарием тягомотина.

— Ну, ладно. Такой фильм уже считай, что есть. А про что ещё снял бы?

— Про арапа мне понравилось. Шпаги звон, как звон бокала… Но, что-нибудь не такое нудное и музыкальное.

— Хм. А как тебе такой сюжет… Тысяча семьсот сорок второй год. Российская империя. На престоле — представительница «петровской» линии династии Романовых, дочь Петра I Елизавета Петровна. Вырвавшая год назад путём дворцового переворота власть из рук другой, «ивановской», линии династии Романовых, новая императрица теперь во всём подозревает такие же заговоры и смуту.

Этой мнительностью решает воспользоваться придворная профранцузская группировка во главе с лейб-медиком Лестоком — личным врачом Елизаветы, которому та безраздельно доверяет. Главной мишенью Лестока становится вице-канцлер Алексей Бестужев. Бестужев, тем не менее, служит «…прежде всего России, а потом уж самому себе». Начавший когда-то, ещё при Петре I, свою карьеру в Англии, непотопляемый при всех властителях Бестужев теперь старательно склоняет российскую императрицу к союзу с Британией и Австрией, против Франции и её союзницы Пруссии. Лесток, будучи агентом французского влияния, вынашивает замысел любой ценой подорвать влияние Бестужева.

В Париже кардинал де Флёри узнаёт, что у Бестужева имеется архив (компрометирующие канцлера личные письма и дипломатическая переписка с английским и австрийским дворами). Архив поручается добыть французскому дипломату шевалье де Брильи, который влюбляется в русскую красавицу Анастасию Ягужинскую. Отныне у де Брильи в России две цели — бумаги и Анастасия.

В это время в Москве, в Навигацкой школе, проходят курс наук три юных гардемарина: Алёша Корсак, Никита Оленев и Саша Белов. Все трое оказываются вовлечены в события, связанные с Бестужевым и его архивом.