Громовка

Они оба смотрели теперь на меня, не угрожающе, а с интересом. Двое тренеров, оценивающих чужого, незнакомого парнишку, который почему-то идет один, без секции, и неожиданно попал в число лидеров промежуточного зачета.

Я не подал виду, что заметил их взгляды. Подошел к оружейнику.

— Громов. Номер девять.

Оружейник нашел в журнале строчку и кивнул. Снял со стойки старую винтовку, с потертой ложей из ореха и тщательно отполированной заводской прокладкой.

Металл ствола темный, без блеска, чищен много раз. Передал мне. На прикладе выжжен инвентарный номер: «ТОЗ-8 № 4117/1958».

Хорошая старая винтовка. Стволу шестнадцать-семнадцать лет, довольно много для малокалиберки, ресурс выработан примерно на половину, но при хорошем уходе остается рабочим.

— Распишись. — Он подал мне журнал.

Я расписался рядом с моим номером, добавил прочерком, мол, получил в руки, обязан вернуть.

Винтовка привычно легла в руки. ТОЗ-8 самая распространенная учебная винтовка в СССР, выпускалась с пятидесятых годов на Тульском заводе, миллионами штук.

Длина около метра, вес около трех с четвертью килограммов. Болтовой затвор, однозарядная, патрон.22 LR. У Митрича в Громовке была такая же, я с ней работал почти все лето, несколько раз в неделю.

Я проверил винтовку и открыл затвор. Пружина мягкая, как и положено, без заеданий.

Заглянул в патронник, чистый, протерт. Плавно закрыл затвор. Прицельные приспособления, мушка в кольце, планка с диоптрическим прицелом, классика для ТОЗ-восьмой.

— Громов А., огневая позиция четыре. — объявил главный судья. — Пять патронов, время три минуты на серию. Стрельба лежа с упора. По готовности.

Я отнес винтовку к четвертой позиции. Лег на деревянный мат, он был жесткий, обитый брезентом, под спиной чуть прохладный.

Развернулся под углом тридцать градусов к мишеням, как требовала техника. Локти на доску упора.

Левый локоть выдвинул вперед, ладонь левой руки раскрытая, в нее легло цевье винтовки. Правый локоть на уровне приклада, рука обхватывает шейку приклада, указательный палец вне спусковой скобы, пока не готов стрелять.

Приклад прижал к ключице, а не к мякоти плеча. На мякоти приклад будет гулять при отдаче, на кости стоит прочно.

Щека прижалась к ложу, упираясь в специальную выемку, отполированную тысячами прикосновений до тусклого блеска.

Глаз на диоптре. Я подвел мушку в кольцо прицела, потом на мишень. Десятка номер четыре передо мной висела ровно на щите, освещенная косым желтым светом верхней лампы.

Руки слегка дрожали. Это не страх, а остаточная мышечная усталость после плавания, плюс тончайший микротремор от пониженной температуры и плеврита.

Я знал это состояние. С таким тремором я стрелял у Митрича в сарае после плеврита, и надеюсь, нашел способ, как с ним работать.

Я повторил про себя. Прием простой. Делаешь не один выстрел подряд, а ловишь между ударами сердца микропаузу, те самые полсекунды между сокращениями диастолы, когда колеблется тело меньше всего.

На пике сокращения сердце дергает грудную клетку, винтовка идет вверх-вниз на доли миллиметра, что на двадцати пяти метрах дает увод в полтора-два сантиметра, это разница между девяткой и десяткой.

Митрич учил: «Считай удар. Один отметил, на втором стреляй».

Оружейник принес мне коробочку патронов, пять штук, в гнездах. Я взял первый.

Латунная гильза, свинцовая безоболочечная пулька, маркировка ОЛ «Олимп», советские целевые. Положил в патронник, закрыл затвор.

Заряжен.