Громовка

Первое ускорение на сорок метров вдоль бровки, не на дорожке, по примятой траве. С места, в три четверти силы.

Стартовал плавно, без рывка, сейчас э рваный старт, на холоде, мог сорвать спину. Первые десять метров набирал, дальше держал.

На двадцатом метре бок отозвался тупо, на четверку. Я выдохнул короче и прижал диафрагму. Бок осел до тройки. Закончил, перешел на шаг и вернулся.

Передохнул минуту. Дыхание ровное, не загнанное, для двух километров соревновательных это хороший знак, организм отзывался прилично.

В этот момент Кравцов закончил растяжку у столба, выпрямился и повернулся к своим. Что-то сказал, не очень громко, но и не тихо, ровно настолько, чтобы слышали все, кто разминался в радиусе тридцати метров.

Голос у него оказался под стать внешности, низковатый для подростка, четкий, с ленивыми интонациями городского, давно усвоившего, что говорить надо не торопясь, и тогда тебя дослушивают.

— Деревенские-то вообще зачем сюда приезжают? Я не понимаю, мужики. У них там трудодней нет, что ли? Сено бы метали, а не от Зубова отдышаться приехали.

Длинноногий хмыкнул. Конопатый прыснул, не открывая рта, через нос.

Я не повернул головы. Продолжил перекаты с пятки на носок, медленно, сосредоточенно, на дыхании. На «деревенские» бок отозвался коротко, как на легкое касание, но это не от слова, а от того, что я в это время поставил ногу не так. Поправил постановку.

Кравцов это заметил. Заметил, что я не повернулся. Не возразил и не покраснел.

Не сделал вообще ничего, просто продолжил разминаться. Это, видимо, было не то, что он ожидал.

Большинство, должно быть, в таких случаях вскидывалось, кто-то огрызался, кто-то буркал в ответ, а кто-то сжимал кулаки. Я просто перекатывался с пятки на носок. Это для него было новой переменной.

Кравцов добавил, чуть громче, специально для длинноногого, но так, чтобы слышалось и мне:

— Ты понял, Сашка, в чем фокус? Они приезжают, чтобы потом в Громовке всю зиму рассказывать: «А я в Сердобске на районе бегал». Вот и весь спорт. Главное показаться здесь. Пробежишь, не пробежишь никто не спросит. Зато вернешься героем.

Сашка-длинноногий заржал. Конопатый снова хмыкнул. Кравцов слегка улыбнулся, обнажив белые ровные зубы.

Я не ускорился и не замедлился. Закончил перекаты, выпрямился, посмотрел на свои часы, ходики стояли на стене у раздевалки, отсюда было видно, что уже без четверти семь.

Тридцать пять минут до старта. Сделал ускорение номер два, снова на сорок метров, по той же траве. Бок на двадцатом метре опять болел тупо, на тройку с половиной.

Закончил, пошел шагом обратно. Дыхание выровнял за тридцать секунд, приличный показатель для моего нынешнего тела.

Кравцов стоял теперь лицом к беговой дорожке, скрестив руки на груди. Я заметил, что он смотрит не на меня, смотрит сквозь, туда, к судейской, где у стены стоял Зубов с блокнотом.

Кравцов проверял, смотрит ли тренер на него. Тренер не смотрел, Зубов делал пометки, глядя на парня в красной шапочке, который сейчас как раз делал свое ускорение по той же траве в дальнем секторе.

Кравцов перевел взгляд обратно. На своих.

— Зубов вчера на тренировке мне семь раз по триста с интервалом две минуты вкатил. Я потом полчаса лежал, думал, все, сдохну. А он стоит над душой и говорит: «Витя, ты на районе один работать будешь, остальные просто фон. Покажи им, как бегают серьезные люди». Ну вот, — Кравцов развел руками, — я и приехал показывать.

Сашка-длинноногий кивнул, словно принял к сведению непреложную истину.

— Витя, ты ж личник по тысяче. Тут двушка, она другая.

— Двушка, тысяча, — Кравцов пожал плечами. — На районном уровне разница смазанная. Тут главное в первом круге не уснуть, а на третьем не помереть. Я по плану в три ноль пять разменяю, остальные пусть в общую кучу собираются. — Он подумал и добавил: — Только бы судьи не запутались, кого первым писать. У них главсек тетка из бухгалтерии, вечно протоколы переписывает.

— Лидия Михайловна нормальная, не путает, — сказал длинноногий. — Это в позапрошлом году Семеновна была, та все путала.

— А, точно. Семеновна. — Кравцов хмыкнул. — Хорошо, что Семеновны нет. А то бы записала Громова первым, а меня деревенским. — Он повернулся в мою сторону, не глядя на меня прямо, говоря в воздух. — Слушай, парень, тебя как там? Девятка? Ты по правде из колхоза или ты тут просто за компанию? А то, может, тебе надо сразу раздеваться и обратно в Громовку ехать, я ж без обиды, у нас там до тебя еще восемь номеров, до тебя вообще очередь дойдет.

Я посмотрел на него, впервые за разминку. Спокойно и сдержанно.

— Девять.

— Что девять?

— Номер у меня девять, а не девятка.

Я отвернулся и продолжил разминку. Еще осталось третье ускорение.

Кравцов несколько мгновений молчал. Потом, я это услышал краем уха, не глядя, присвистнул, негромко, как присвистывают, когда что-то отметили.

Длинноногий подал коротко: «Ну, ладно тебе, Вить». А конопатый ничего не сказал, он отвлекся, потому что в этот момент к ним подошел еще один сердобский, четвертый, видимо, из тренировочной группы, с куртки которого свисала на шее тренерская пиалка-секундомер.

— Кравцов, к Зубову. Сейчас же.

— Зачем это?

— Не знаю зачем, давай быстро к Зубову. Он у судейской. Сказал срочно Кравцова сюда.

Кравцов поправил воротник куртки, провел ладонью по ежику на макушке, жест, свойственный человеку, привыкшему все время проверять себя, и пошел к судейской, не торопясь, ровным деловым шагом. Длинноногий и конопатый посмотрели ему вслед и переглянулись.

Я перешел к третьему ускорению. Сорок метров, в три четверти. Стопа ставилась под центр тяжести, корпус чуть наклонен, плечи свободные.

На двадцатом метре, в нижней точке шага, бок тупо отозвался, на тройку. На тридцатом стало чуть резче, на четверку, я переключил дыхание на короткое, и боль села обратно. На сороковом уже финиш, переход на шаг и разворот.

Сердце шло на сто шестьдесят восемь. Дыхание двадцать в минуту. Ноги теплые, прогретые уже пружинят. Бок получил тройку боли. Тело готово.

Я вернулся на свой пятачок, поднял с травы кофту, проверил папку под ним, лежит на месте. Достал из внутреннего кармана пакетик с куском сахара, припасенного заранее, еще в Громовке.