Громовка

Глава 25

Участники

Внутри комнатка метров шести, разделенная пополам дощатой перегородкой высотой в человеческий рост. С ближней стороны стол у окна, на столе стопка типографских бланков с шапкой «Протокол районных соревнований», деревянные счеты с черными и белыми костяшками, графин с водой, накрытый граненым стаканом, рядом второй такой же, пустой.

На стене календарь Союзпечати с фотографией Большого театра, на октябрьском листочке крестики на трех числах. Над календарем портрет Ленина в простой деревянной рамке.

За столом сидела женщина, лет сорока, в синем спортивном костюме «Динамо» с белой лампасой по штанам и куртке, волосы убраны под белую вязаную косынку, на носу очки в роговой оправе. Перед ней лежал открытый протокол, в руках шариковая ручка с синим колпачком. Рядом, на углу стола, металлический ящик с тканевыми номерами, разложенными по порядку.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, здравствуй. — Она подняла глаза, посмотрела поверх очков, вернулась к протоколу. — Фамилия?

— Громов. Алексей Сергеевич.

— Год рождения?

— Пятьдесят шестой.

— Месяц?

— Октябрь.

— Октябрь пятьдесят шестого. — Она провела пальцем по списку, нашла мою строчку. — Громов Алексей. Так. Документы.

Я положил папку на угол стола, развязал тесемки. Свидетельство о рождении в твердой обложке цвета бордо, с золотым тиснением «СССР» и гербом, внутри заполненная справка с моей фотографией, точнее, с фотографией двухгодичной давности, той самой, которую мать возила в загс в Сердобск восстанавливать утерянную книжечку. Допуск от Ефимова, четвертушка листа с типографской шапкой, чернильной подписью и фиолетовой печатью спорткомитета.

Главный секретарь раскрыла свидетельство, посмотрела на дату и кивнула. Взяла допуск, прочитала, сначала сверху донизу, потом еще раз, медленнее. Печать перевернула к окну, проверила оттиск на свет.

— От «Зари». Колхоз. — Она хмыкнула, едва уловимо, не глядя на меня. — Громовка, что ли?

— Громовка.

— Знаю Громовку. — Она положила бумаги. — У меня там дядя по матери жил, Сорокин Иван Степанович, может, помнишь? Конюхом работал.

— Это до меня. Я Сорокина Степаныча знаю, бригадира.

— Это другой. — Она махнула ручкой. — Так, Громов. Распишись вот здесь. — Она ткнула в графу «отметка о допуске» в протоколе. — Подпись означает, что ты ознакомлен с положением о соревнованиях и обязуешься следовать правилам. И что тебе известно о собственной ответственности за состояние здоровья на момент старта.

Я расписался размашистым почерком, с длинным хвостиком на последней букве. Чернила схватились на казенной бумаге сразу, не растеклись.

— Так. Номер девять. — Она вынула из ящика тканевый прямоугольник, белый, с крупной черной цифрой «9», окантованный синей полосой. С обратной стороны две большие английские булавки, с кольцом на конце. — Вешать на майку, на грудь. Не на спину. Английская булавка заменяется булавкой из дома, но не сейчас, эти тоже сдашь после соревнований, они казенные. Понял?

— Понял.

— Стартовый протокол по бегу через сорок минут на крайней дорожке у главной трибуны. Бег два километра, четыре круга. Дальше по плану подтягивания на турниках за раздевалкой, метание гранаты в северном секторе, плавание в бассейне при заводе, туда едем автобусом в десять тридцать. Стрельба в тире ДОСААФ, через дорогу, после плавания. Все понятно?

— Понятно.

— Свободен. Разминаться можешь там, на травке у дальней трибуны. На дорожку до старта не выходить. Главный судья Кошкин Игорь Андреевич, в красной повязке, к нему все вопросы. Я секретарь, Лидия Михайловна. Если что, стучи.

Она уже смотрела в протокол, водя ручкой по следующей фамилии. Я собрал папку, забрал свидетельство, аккуратно сложил все обратно. Номер «9» зажал между пальцами, ткань холодная, плотная, шероховатая на ощупь, на сгибе видно, как прострочен край.

Вышел из судейской. У стены, чуть поодаль от двери, прямо у угла барака, стоял мужик.

Я его сразу заметил. Высокий, под метр восемьдесят, плотный, не толстый, а плотный, как боксер в среднем весе, с разворотом в плечах.

На вид лет тридцать пять, может, чуть больше. В темно-синем тренировочном костюме, с белыми лампасами по бокам брюк и куртки, с молнией спереди до воротника, поверх расстегнутая серая нейлоновая ветровка.

Стрижка короткая, под полубокс, виски выбриты до синевы, волосы темные с проседью на висках. Скулы выраженные, под скулами тени, как бывает у людей, мало спящих и много работающих.

Нос с горбинкой, чуть свернут вправо, старая травма, видимо, в спорте или армии. Глаза светлые, серые, цепкие.

На запястье часы «Полет» с черным циферблатом и металлическим браслетом. В руках блокнот, плотный, в коленкоровой обложке, и шариковая ручка.

Он стоял, прислонившись плечом к стене и смотрел на разминающихся. Не на сердобских, своих, на всех вообще. Скользил взглядом по площадке, как тренер на просмотре, оценивая походку, плечи, постановку ног. Потом записывал что-то в блокнот, коротко, одним словом или несколькими. Потом снова смотрел.

Сердобские его не звали и к нему не подходили. Он сам ни к кому не подходил. Двое мальчишек из ДЮСШ, проходя мимо, кивнули, он кивнул в ответ, коротко, не отрываясь от блокнота. Это, видимо, и был Зубов.

Я его никогда живьем не видел, только слышал имя летом, у Степаныча, который что-то говорил типа «есть в Сердобске мужик, тренер, бывший армейский, желчный, говорят, но дело знает». А я его помнил по другому, по общему плану, который сам же выстроил летом.

Зубов, руководит тренировочной группой при ДЮСШ, готовит легкоатлетов и стрелков, на районные смотрит сам, подбирает. К нему я и шел, в конечном счете, через все эти бумаги, через спорткомитет и ПТУ, и через соревнования.

Правда сегодня он просто наблюдатель, ему все равно, что я существую. Сегодня надо просто пробежать, подтянуться, кинуть, проплыть и отстреляться на отлично. Так, чтобы он удивился и записал в блокнот не минус, а плюсик.

Я прошел мимо него, не глядя в его сторону. Он на меня тоже не смотрел, продолжал смотреть на парня в красной шапочке, который тянул носки на углу разминочной зоны, и что-то черкнул в блокноте.

У стены раздевалки висел деревянный гвоздь, на нем кусок стекла от разбитой витрины, повешенный кем-то вместо зеркала. Я подошел, приколол номер на майку, две булавки сверху по углам, через ткань кофты пока, чтобы не помять.

Расправил угол. Девятка стояла ровно, по центру груди.