Громовка

— Ну-ну. — Толик хмыкнул. — Простывшие на соревнования не ходят, такие лежат с горчичником и пьют чай с малиной. А ты в ПТУ и на стадион. — Он покачал головой. — Слушай, Громов, я тебя вторую неделю как родного знаю, скажу как старший брат, если разрешишь. Ты куда так гонишь? Тебе сколько лет, четырнадцать?

— Пятнадцать будет.

— Да разница, прости господи. Я в пятнадцать лазил по чужим садам и с рогатками охотился на воробьев, если и читал что-то, только в «Огоньке». А ты с папкой и в рубашке. Ты, парень, какой-то неправильный пятнадцатилетний, я тебе скажу. — Он погасил «Приму» о край форточки, окурок выкинул наружу. — Это не плохо конечно. Наоборот хорошо. Только себя береги. Тебе еще жить долго, надорвешься в пятнадцать, в тридцать уже развалишься.

Я посмотрел в окно. Поля шли ровно, до самой лесополосы, потом уходили вниз, к Хопру, и снова вверх.

Ветер гнал по стерне последнюю желтую солому, перекатывал и прижимал к бороздам. На обочине стояла телега с понурой лошадью, рядом мужик в фуфайке копался в колесе, не торопясь, обстоятельно, как будто впереди у него вся вечность вселенной.

— Я не надорвусь.

— Все так говорят. — Толик опять хмыкнул. — Мой батя тоже не надрывался, а в пятьдесят два слег с инфарктом, теперь сидит на завалинке и плюется на жизнь. Ну ладно, твое дело.

Дорога пошла вдоль лесополосы, тополя стояли наполовину желтые, наполовину еще зеленые, листья сыпались от каждого порыва ветра, кружились, ложились на капот и прилипали. ЗИЛ перевалил еще одну колдобину, потом еще, наконец дорога выровнялась.

Впереди показались первые крыши Сердобска, частный сектор, заборы повыше, чем в Громовке с крашеным штакетником.

— Сорок минут, как и обещал, — сказал Толик, посмотрев на наручные часы «Слава» с потрескавшимся стеклом. — Давай куда тебя? К ПТУ или в спорткомитет?

— На Заводскую.

— Заводская так Заводская. Мне как раз через переезд, нам по пути. — Он переключил передачу, ЗИЛ дернулся, кабину опять тряхнуло. — Слушай, Громов, а вернемся как? Я сегодня обратно к шести, у хозсклада. Если успеешь, подберу.

— Сегодня я у дяди Толи ночую. На Пушкинской.

— А, ну тогда удачи, спортсмен. — Толик улыбнулся, широко, по-доброму. — Кепку держи, экзамен сдавай, а в субботу рви всех к чертовой матери. И этим городским мордам с дюсши покажи, что в Громовке тоже не валенки. Понял?

— Понял.

ЗИЛ въехал в Сердобск со стороны элеватора. Сначала пошли заборы, потом первые двухэтажные дома, асфальт, настоящий, с разметкой, с бордюрами, с фонарными столбами.

В лужах после ночного дождя лежали желтые листья, между домами тянулись провода, на одном из них сидела ворона, чистила перья. У хлебного магазина стояла очередь, женщины в платках и с авоськами, разговаривали, переминаясь с ноги на ногу.

На переезде шлагбаум опущен, постояли минуты три. Прошел маневровый паровоз ТЭМ2 с тремя пустыми платформами, прогудел протяжно, грохоча по рельсам и пропал.

Шлагбаум поднялся, ЗИЛ покатил дальше, по Заводской, мимо забора с лозунгом «Решения XXIV съезда КПСС — в жизнь!», длинного панельного общежития химзавода с балконами, увешанными бельем и тира ДОСААФ с зеленой вывеской и закрытыми ставнями.

Толик остановил у одноэтажного здания из силикатного кирпича. Открыл дверцу, протянул руку, пожал крепко, по-мужски.

— Ну, давай, Громов. Не позорь Громовку.

— Постараюсь.

Я перемахнул через подножку и захлопнул дверцу. ЗИЛ моргнул габаритами, газанул, бидоны в кузове звякнули последний раз, и машина покатила к переезду, оставив за собой синий выхлоп и запах топлива.

На Заводской улице тихо. Где-то за забором выла электросварка, прерывисто, с шипением. У ворот завода прошел дядька в спецовке, с авоськой, в которой звякнули три пустые бутылки из-под кефира.

Над входом в училище висела та же вывеска, по три слова в столбик, белыми буквами по красному, по краям слегка истертая: «Профессионально-техническое училище № 3 Пензенского областного управления профтехобразования. Система 'Трудовые резервы».

Из-за угла здания, со стороны мастерских, тянуло запахом горячего металла и столярного клея, смолистого, сладковатого, с кислым оттенком окалины. За окнами мастерской мелькала тень, кто-то наклонялся к станку, потом выпрямлялся.

Слышалось ровное жужжание токарного станка, ДИП-200 по звуку, и далекого, прерывистого визга отрезной пилы. На козырьке над входом сидел серый голубь с сизым отливом, чистил перья и косился вниз одним глазом.

Я толкнул дверь. Внутри пахло линолеумом, мастикой и хозяйственным мылом. Знакомый узкий и длинный коридор, с крашеными в бледно-зеленый цвет стенами на высоту человеческого роста и выбеленными начисто выше. Пол свежевымытый, в углу у стены ведро с серой тряпкой, от них несло нашатырем.

Стенды на стенах те же, что и неделю назад. Фотографии молодых парней в ватниках поверх синих рабочих курток, с грамотами в руках. «Наши выпускники на производстве», парни постарше, в белых каплевидных шапочках литейщиков, на фоне станков.

Еще я заметил «Правила внутреннего распорядка», два тесных столбца машинописного текста под стеклом, где пункт первый требовал являться на занятия за десять минут до звонка, а пункт восемнадцатый запрещал курение в помещении и в радиусе трех метров от входа.

Стенд «Спортивная слава ПТУ № 3» все также висел дальше по коридору, у самого поворота к учебной части.

Я еще раз посмотрел на фотографии команды по легкой атлетике, с районных соревнований ДОСААФ и лыжных гонок, с зимней спартакиады. Со вздохом поглядел на вымпелы на красной материи под стеклом, за победу в первенстве ДСО «Трудовые резервы», ДОСААФ и по легкой атлетике. Под вымпелами дипломы.

Я постоял у стенда чуть дольше, чем требовалось.

В этот момент в коридор из боковой двери вывалила группа учащихся. Шесть человек, в синих хэбэшных рабочих куртках поверх свитеров, в кирзовых ботинках. Двое в кепках, остальные коротко стриженные.

Прошли мимо меня, от мастерской к раздевалке, обдав смесью запахов, машинное масло, пот, табачный дым, пропитавший куртки за смену. Один задел меня плечом, не извиняясь, обернулся и окинул взглядом, отметив рубашку, пиджак и папку под мышкой. Сплюнул на линолеум.

— Иди, иди, абитура, не задерживайся, — буркнул он своим, и компания двинулась дальше, гулко гогоча над чем-то своим.