Страница 81 из 122
Когда я закончил с посудой, я пошел к ней на веранду, она там вслух читала из своей красной книжки и записывала на диктофон. Над ней вокруг лампочки вилась туча мошкары, а ма, как меня увидела, сразу выключила диктофон, и вид у нее стал немного смущенный, как будто я застукал ее за чем-то неприличном.
Чем ты тут занимаешься, ма? – спросил я. Просто читаю и некоторые отрывки записываю на диктофон, ответила она. Я спросил ее зачем. Зачем? – повторила она и, прежде чем ответила мне, немного подумала. Затем, полагаю, что это помогает мне обдумывать и представлять себе, как все было. Но зачем ты вслух читаешь это на диктофон? – спросил я. Она ответила, что это помогает ей лучше концентрироваться, а я изобразил лицом вопросительный знак. Тогда она сказала, подойди сядь вот сюда и попробуй сам. Она указала на стул рядом с собой, где сегодня днем сидел па. Я сел, она дала мне книжку и открыла на нужной странице. Потом снова включила диктофон и поднесла его поближе к моему рту. И сказала, давай, читай этот отрывок, а я тебя буду записывать. Ну я и начал читать:
Двор-отстойник, где дети забрались на первый поезд, как и темные джунгли, которые потом проезжали, теперь остались далеко позади. На том первом поезде они пересекли темные влажные джунгли юга, направляясь в сторону гор. Им пришлось спрыгнуть с поезда в какой-то крохотной деревушке и потом забраться на следующий, который проходил там всего несколькими часами позже. На этой новой гондоле, которая оказалась получше предыдущей, не такой мрачной, выкрашенной в кирпично-красный цвет, они подымались теперь к заснеженным пикам пролегавших на северо-востоке гор.
Поезд поднимался вверх и вверх, высоко над облаками, казалось, почти летел по воздуху, над густым молочно-белесым одеялом из облаков, тянувшихся вдаль к восточному морю. Поезд вез их вверх по серпантину горной дороги над глубокими ущельями и мимо плантаций, старательно возделанных многими-многими человеческими руками среди этих угрюмых, враждебных человеку скалистых хребтов.
Вдали от городов и пропускных пунктов, вдали от угроз, исходивших от людей, от всего живого и неживого, но почему-то приблизившись к смерти, дети впервые за много лун могли спать, не вздрагивая поминутно от ночных кошмаров. Они все крепко спали и не услышали и не увидели, как одна женщина, как и они спящая, покатилась с бока крыши и сорвалась с их гондолы. Проснувшаяся, она покатилась вниз по крутому, в острых зазубринах скал склону, она распорола себе живот о сломанную ветвь дерева и продолжала падать, пока ее тело, избитое о камни и уже безжизненное, не ухнуло во внезапную пустоту. Первым живым существом, кто заметил ее следующим утром, оказался дикобраз, колючки топорщатся дыбом, брюхо раздуто кислицей и лиственниц нежным побегом. Он понюхал ее ногу, ту, с которой соскочила туфля, а потом, не соблазнившийся ею, пошел кружить поблизости, вынюхивая дорогу к куче подсыхавших тополиных сережек.
Что женщины больше нет на гондоле, заметила только одна из девочек, младшая. Поднялось солнце, и поезд проезжал какой-то городишко, прилепившийся к западной оконечности горного массива, когда к рельсам откуда ни возьмись вышла кучка женщин, сильных, дородных, с длинными холеными волосами и в юбках до пят. Поезд как раз немного замедлил ход, как всегда, когда проезжал более или менее населенные местности. Ехавшие на гондоле поначалу испугались, но прежде чем спохватились что-нибудь сказать или сделать, женщины начали снизу бросать им фрукты, бутылки воды и пакеты с едой. То были добрые фрукты: яблоки, бананы, груши, маленькие папайи и апельсины, которые ехавшие на гондоле мгновенно очищали от шкурок и глотали чуть ли не целиком, и только младшая девочка прятала их под свою юбку. Она хотела разбудить ту женщину и поделиться с ней доброй вестью, что им перепала дармовая еда. Но той женщины, похоже, на поезде уже не было. Девочка гадала, куда она могла деться, и подумала, что, наверное, пока все они спали, та спрыгнула с гондолы на станции, чтобы соединиться со своей семьей в одном из подернутых дымкой городишек, которые они проезжали. Женщина была добра к ней. Однажды ночью, когда девочку трясло от подхваченной в джунглях лихорадки, и она кричала, и рыдала, и молила о глотке воды, женщина отдала ей последние капли из своей фляги.
Девочка снова вспомнила ту женщину в один из следующих дней поутру, когда поезд проезжал через другой городишко в нижних долинах. Высоченные горы остались позади и едва виднелись на восточном горизонте, и дети снова увидели кучку людей, стоявших немного поодаль от рельсов. И они снова рассыпались вдоль края гондолы – с протянутыми руками, готовые ловить прилетающую снизу еду, – но вместо еды люди у рельсов швыряли в них камнями и осыпали проклятиями. Шепотом, как будто она молилась какому-нибудь падшему ангелу, девочка проговорила: твое счастье, дорогая летающая тетя, что ты пропустила эту часть поездки, потому что нас чуть не пришибли камнями, и как бы я хотела, чтобы ты взяла меня с собой, где бы ты ни была сейчас, и доброй тебе удачи.
Между тем зверюга, фырча дымами, пронизывала одно за другим черные жерла туннелей, еще в давние времена прорубленные через развороченные динамитом пласты породы, залегавшей в черном сердца горного массива. В туннелях дети играли в игру: задерживали дыхание, пока поезд прорывался сквозь темноту, и позволяли себе вздохнуть, только когда их гондола выныривала из-под свода очередного туннеля на божий свет и долина снова распахивалась перед их взорами бездонным ослепительным цветком.
Мы тоже в это играем! – сказал я ма. Она кивнула и выключила диктофон.
Мы обычно играли в эту игру в машине, когда ехали по горным дорогам и на них попадались туннели. Пока машина ехала через туннель, мы все задерживали дыхание, вздохнуть разрешалось, только когда мы выезжали из другого конца туннеля. Чаще всего выигрывал я. А ты, Мемфис, ты всегда, каждый раз мухлевала, даже если туннель попадался короткий и мухлевать-то даже смысла не имело.