Страница 75 из 122
Лазить по коробкам нам не разрешалось, вообще никак, но я заслужил разрешение открывать одну коробку, мамину, с наклейкой «Коробка V». Я получил это право, как мне кажется, потому, что, когда начал снимать поляроидом, ма вычитала в инструкции, что фотографии надо держать в книге, пока они до конца не проявятся, а иначе они засвечиваются и становятся все белые, хотя почему так происходит, объяснить трудно. Это я к тому, что, когда я готовился снимать, мне разрешалось брать из коробки ма самую верхнюю книжку, ту, красную, про потерянных детей. Ма позволяла мне держать в ней мои снимки, закладывать между страницами. И когда я открывал коробку, каждый раз немножко рылся в ней, чтобы хоть одним глазком посмотреть, что там лежит. В коробке были книги, всего несколько, и в каждой полно закладок, такие клейкие цветные бумажки, ма помечала ими отдельные страницы. Мама специально держала свои книги подальше от тебя, думаю, потому что, пока мы еще жили дома, ты всегда таскала эти бумажки из ее книг и рисовала на них, а потом клеила на стены, всю квартиру заклеила. Именно поэтому ма устроила так, чтобы ты и близко не подходила к ее коробке.
Еще в ее коробке лежали какие-то вырезки из газет, карты, файлы и бумажки, все разного размера, с ее заметками. Сам не пойму, почему меня разбирало такое любопытство поглядеть, что хранится у ма в коробке. Думаю, причина, наверное, в том необычном чувстве, которое я однажды уже испытал, помнишь, мы с тобой играли в парке и налепили из глины маленьких фигурок и придумали похоронить их под деревьями, чтобы через много-много времени их раскопал какой-нибудь ученый и подумал, что те глиняные фигурки остались от какого-то древнего племени. Такое же чувство у меня было, когда я копался в коробке ма, разве что теперь я не сам лепил глиняные фигурки; я казался себе ученым, который через века обнаружил их.
Дорога в Страну апачей была длинная, и мы все время ехали вперед и по прямой, а казалось, что едем кругами. Еще этот голос, он все время раздавался из динамиков, он повторял и повторял начало той аудиокниги: «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли. Иногда я тоже притворялся перед ними, будто сплю у них под боком. Ну, пробовал притворяться. Особенно когда они ругались. А ты – нет. Когда они заводили свою ругань, ты вступала со своими шутками, а бывало, прямо указывала им: ты, папа, закури свою сигарету, а ты, мама, смотри в карту и слушай новости.
Иногда они тебя слушались. Они прекращали ругаться, и ма включала музыку в режиме «в случайном порядке» или радио. Она всегда шикала на нас, когда передавали новости о потерянных детях, а послушав их, делалась сама не своя. Или на нее находило, и она без остановки рассказывала нам про ту маленькую красную книжку, которую читала, про потерянных детей и их крестовый поход, и как они шли через пустыни, ехали товарняками через опустелые миры, и это было очень интересно, хотя мы с тобой слабо понимали, что там к чему. Бывало или так, или новости расстраивали ее так сильно, что она переставала с нами разговаривать, даже глядеть в нашу сторону и то не желала.
За это я на нее здорово злился. Я все время хотел напомнить ей, что пускай те дети потерялись, но мы-то с тобой никуда не терялись, а были рядом, прямо у нее под боком. И меня вот что интересовало: вот предположим, мы с тобой тоже потерялись, тогда-то она наконец вспомнит, что мы у нее есть? Я и сам понимал, что это мысли незрелые, детские, к тому же я никак не мог подобрать слов, какими ей выразить, что я на нее сержусь, и потому держал язык за зубами, и ты тоже, и все мы слушали эти ее истории или просто тишину в машине, и тишина, наверное, была еще хуже.
Сомневаюсь, что ты понимала, о чем говорится в новостях или в рассказах ма. Думаю, ты их даже не слушала. А я слушал. Пускай всего я понять не мог, но местами-то понимал, и каждый раз, как только голоса по радио заговаривали о детях-беженцах или ма рассказывала о крестовом походе детей, я шептал тебе, слышишь, они опять говорят об этих потерянных детях, слушай, они опять говорят о Воинах-орлах, ты же помнишь, как нам рассказывал о них па, и ты сразу раскрывала глаза, кивала и прикидывалась, что все понимаешь и со всем согласна.
Не знаю, вспомнишь ли ты, что рассказывал нам па о Воинах-орлах. Он говорил, что Воины-орлы были отряд из детей-апачей, все они были воины, а предводителем у них был мальчик постарше. Па сказал, тот мальчик был примерно моего возраста. Воины-орлы питались птицами, а охотились на них без всего, просто подстерегали и прямо в полете сбивали камнями. Они были непобедимые воины, говорил па, они жили в горах сами по себе, без родителей, но даже и без родителей они никогда ничего не страшились. И еще они были немножко как боги, типа того, они умели повелевать погодой и либо призывать дождь, либо насылать на врагов бури. Думаю, их назвали Воины-орлы из-за этой их власти над небом и потому еще, что если кто видел их издалека, как они неслись вниз с горы или там по равнинам, то они были такие легкие и стремительные, что казались скорее летящими в небе орлами, чем людьми, которые ходят по земле. Когда па нам о них рассказывал, мы с тобой все смотрели из окон машины в пустое небо, все мечтали увидеть орлов.
Однажды в машине ты спросила, будем ли мы теперь навсегда жить в машине. Хотя я знал, что нет, у меня все равно отлегло, когда па сказал, что нет, не будем. Он сказал, что в конце поездки, уже совсем скоро, мы приедем к чудесному домику, сложенному из больших серых камней, и там будут веранда и сад, до того огромный, что мы в нем даже потеряемся. Ты сказала, а я не желаю теряться. Тогда я говорю тебе, не будь глупышкой, он просто хочет сказать, что такого огромного сада ты в жизни не видала. Хотя потом я и сам про себя гадал, неужели взаправду можно потеряться в саду, и мне захотелось, чтобы мы вернулись в нашу старую квартиру, она же и так была достаточно большая для нас четверых.