Архив потерянных детей

Ладно, не буду. Тогда слушай: автор Уильям Голдинг писал «Повелителя мух» после Второй мировой войны, удрученный, что люди все время ссорились и стремились прибрать к рукам больше власти и могущества, даже если толком не понимали для чего. И потому автор придумал ситуацию, вроде как такой мысленный эксперимент: кучку мальчишек выбросило на берег необитаемого острова, и им приходится самим заботиться о себе, чтобы выжить. И в результате этого воображаемого эксперимента автор приходит к выводу, что при депривации власти закона и социального контракта наша человеческая натура заведет нас на путь ужасных вещей, как, например, жестокость и издевательства.

Что такое депривация?

Просто отсутствие.

Тогда что такое человеческая натура при депривации власти закона? Ма, давай ты не будешь говорить непонятно.

Ну, это всего лишь наше естественное поведение в отсутствие правил и законов, которые задают рамки такой штуки, как социальный контракт. И таким образом, история про этих мальчишек в реальности представляет собой притчу о том, что происходит между взрослыми во времена войн.

Я знаю, что такое притча, ма, и эта книга на притчу совсем непохожа.

Она притча и есть. Потому что мальчишки в ней, они на самом деле никакие не мальчишки. Это взрослые, просто автор вывел их в образе мальчишек. Возможно, это ближе к метафоре.

Окей, хорошо.

Ты же уловил, о чем я, верно? Ты понимаешь?

Да, уловил. Ты говоришь, что человеческая натура – это война.

Нет, я говорю, что так представляет себе человеческую натуру Голдинг. Но вовсе не обязательно, что это единственное возможное представление о человеческой натуре.

Ма, а если поближе к сути?

Главная суть, мысль, которую пытается донести книга, всего лишь в том, что проблемы общества коренятся в самой человеческой натуре. Если А, то и Б. Если люди по природе своей эгоистичны и необузданно жестоки, в какой-то момент они неизбежно начнут убивать и преследовать друг друга, если только не будут жить в условиях социального контракта. И поскольку мальчишки в «Повелителе мух» по натуре эгоистичны и в своей жестокости не знают границ, а социального контракта между ними нет, они превращают жизнь на острове в нечто вроде ожившего ночного кошмара и уже не могут очнуться от него, так в него вживаются, что начинают всерьез верить в собственные игры и безрассудные затеи и в конце концов – пытать и убивать друг друга.

Итак, насчет человеческой натуры. Если ты и папа и вообще все взрослые исчезнут, то куда денется наш социальный контракт?

Что ты имеешь в виду?

Я имею в виду, кончится ли тем, что я и моя сестра начнем поступать друг с дружкой, как те мальчишки из «Повелителя мух»?

Нет!

Почему это нет?

Потому что вы брат и сестра и любите друг друга.

Но иногда я ее просто ненавижу, хоть она мне и сестра. Хоть она еще маленькая. Но я никогда не позволю случиться с ней чему-то плохому. А может, и позволил бы случиться чему-то, ну, всего чуть-чуть плохому. Я же не знаю, какая из себя моя человеческая натура. А все-таки, что бы тогда случилось с нашим социальным контрактом?

Я вдыхаю запах его макушки. Мне видно, как его ресницы взмахивают вверх-вниз над постепенно тяжелеющими веками.

Не знаю. А ты как думаешь, что с ним случится? – спрашиваю я мальчика.

Он лишь пожимает плечами и вздыхает, и я уверяю его, что вообще не случится ничего плохого. Но умалчиваю, что его вопрос давит на меня не меньшим грузом, чем на него. Я и сама гадаю, что тогда случится? Что будет, если дети останутся одни, совсем одни?

Скажи, а что происходит в той другой книжке, которую ты читаешь? – просит мальчик.

Ты о той красной, об «Элегиях потерянным детям», да?

Да, о тех других детях, которые потерялись.

Он внимательно слушает, пока я рассказываю о товарных поездах, о монотонном шарканье тысяч шагов по мертвой, спаленной солнцем пустыне и о чужой стране под чужим небом.

Давай ты мне немного почитаешь ее, хорошо?

Сейчас? Любовь моя, уже глубокая ночь.

Ну всего одну главочку, ладно?

Ладно.

Детям все время хотелось спросить:

Когда мы уже доберемся?

Долго нам еще идти?

Когда мы остановимся на отдых?

Но их провожатый на вопросы никогда не отвечает. Он дал им это понять как нельзя яснее в самом начале их странствия, задолго до того, как они забрались на поезд, задолго до того, как они достигли пустыни, еще когда их было семеро, а не шестеро, как сейчас. Он дал им это понять как нельзя яснее в тот день, когда они переправлялись через бурые воды рассерженной реки на огромной надутой автомобильной камере, черной, резиновой, ее толкал веслом дядька-переправщик. Тот дядька-переправщик с пустыми, как выгоревшие звезды, глазами и потрескавшимися руками помог семерым детям рассесться на краях камеры, затем взял с приставленного к ним провожатого плату за переправу. Выпрямившись во весь рост на перекинутой поперек камеры доске, дядька-переправщик упер конец весла в глинистый береговой откос и оттолкнулся. Камера соскользнула в воду.