Страница 58 из 122
Длинные стрелы дорог, пустынных и монотонных, привели нас из Оклахомы через северный выступ Техаса к бетонной дороге на съезде с шоссе 66. Городок Тукумкэри в штате Нью-Мексико, и здесь мы нашли гостиницу, в здании которой раньше помещалась баня. Не уверена, надо ли понимать так, что баня по совместительству служила борделем. Хозяин бензоколонки расписывал ее райским местечком, когда мы спросили, где тут поблизости можно заночевать: просто и элегантно, кресла-качалки и всякое такое, для семейного отдыха лучше не сыскать. Однако вместо этих прелестей мы, припарковав машину, увидели кладбище из ванн и поломанных стульев на лужайке косогором, ведущей к веранде, затянутой паутинами старых гамаков, развешанных по стенам над пустующими цветочными горшками. И бессчетное поголовье кошек. Какой-то постоялый двор, полный зловещих предзнаменований. Дети очень точно выразили общее впечатление:
Мерзость какая.
Фи, как грязно.
И заныли:
Давайте вернемся домой.
А вдруг тут водятся привидения, ма?
Зачем в коридоре на кресле-качалке сидит пугало в женском платье?
Для чего на стенах навесили столько шляп, масок и крестов?
Наши ночи в мотелях все удлиняются, все больше полнятся призраками прошлого и будущего, таящими ночные страхи. Нам выделили две смежные комнаты, и в нашей мой муж завалился спать, рано. Пока я уталкиваю детей в постель, они канючат:
Что-то должно случиться, мам?
Да ничего не случится, заверяю я их.
Но они стоят на своем. Они не могут спать. Им страшно.
Мама, можно мне пососать палец?
Можешь почитать нам, ну пожалуйста, перед сном?
«Книгу без картинок» мы так зачитали, что она больше нас не смешит, разве что девочку. Тогда мы достаем иллюстрированное издание «Повелителя мух». Девочка засыпает почти мгновенно, уютно посасывая большой палец. Мальчик внимательно слушает, взгляд живой и заинтересованный, в широко раскрытых глазах ни тени сна глубокого, без сновидений, к какому должны располагать детей темные ночи. Некоторые строчки мы зачитываем вслух, и они тенями блуждают в комнате:
«Может, зверь этот и есть… может… ну… это мы сами».
«Надо держаться, и точка. Взрослые бы держались…Я вообще… почему у нас все так плохо?»
«Мир – удобопонятный и упорядоченный – ускользал куда-то».
«Может, мы сами, ну…»
Мой муж как-то рассказал мне, что, когда мальчик был еще совсем младенцем, сразу после того, как умерла его биологическая мать, он чуть не каждую ночь просыпался от кошмаров и громко плакал в хлипкой расшатанной кроватке, куда его укладывали на ночь. Муж шел к нему, вынимал из кроватки и на руках укачивал, напевая в качестве колыбельной строки из своего любимого стихотворения Голуэя Киннелла[76]:
Мальчик крепко держится за мою руку, пока я пытаюсь перевернуть страницу. Как будто у нас на ночь глядя затеялась игра в перетягивание каната, разве что эти канаты невидимые, чисто эмоциональные. Прежде чем я возобновляю чтение, он спрашивает:
А что, если бы мы тоже остались одни, без тебя и папы?
Такого не случится никогда.
Но ведь с девочками Мануэлы случилось, говорит он. И теперь они потерялись, верно?
Откуда тебе знать? – спрашиваю я его, вот наивная.
А я слышал, как вы с па говорили об этом. И ничего я не подслушивал. Вы только об этом и говорите.
Может, и так, но с тобой такого не случится.
Но ты просто представь.
Представить что?
Представь, что вас с па не стало и мы потерялись. Представь, что мы перенеслись в «Повелителя мух». Что бы с нами тогда было?
Хотелось бы знать, что ответила бы моя сестрица, которая лучше разбирается в книгах, чем в жизни, столкнись она с подобным вопросом. Она большая мастерица анализировать книги, вытаскивать их глубинные, за пределами очевидных, смыслы. Возможно, сказала бы, что все книги и сюжеты о детях без взрослых: «Питер Пэн», «Приключения Гекльберри Финна», короткий рассказ Гарсиа Маркеса «Свет – все равно что вода» и, конечно, «Повелитель мух» – не что иное, как отчаянные попытки взрослых найти общий язык с детством. Что хотя все эти истории описывают мир детей – мир, где нет взрослых, – в сущности, они о мире взрослых, когда в нем присутствуют дети, о том, как детское воображение расшатывает чувство реальности взрослых, заставляет нас ставить под вопрос самые основы нашей взрослой реальности. Чем больше времени взрослый проводит в окружении детей и в отрыве от других взрослых, тем больше его воображение просачивается наружу сквозь трещинки в наших собственных хлипких построениях.
Мальчик повторяет вопрос, требуя объяснений, хоть каких-нибудь:
Ну все-таки, ма, что бы с нами тогда было?
Я знаю, что должна ответить ему, используя выгоды своего материнского положения, своей роли голоса рассудка, призванного возводить строительные леса для его мира, еще не довершенного, еще требующего достройки. Ему не надо знать о моих собственных страхах и философских сомнениях. Что ему сейчас нужно, так это исследовать пугающую его возможность – остаться в одиночку, без родителей, – чтобы она сделалась для него не такой пугающей. И моя задача помочь ему мысленно разыграть этот сценарий, и надо надеяться, он найдет воображаемый выход из этого воображаемого затруднения и почувствует больше уверенности, что сумеет обуздать свои страхи, что бы его ни напугало, и справится с ситуацией.
Ну да, хороший вопрос, потому что книга именно об этом.
В смысле? Почему? О чем она?
Я думаю, книга о человеческой натуре, говорю я.
Ненавижу, когда ты говоришь такие непонятные вещи, ма.