Страница 49 из 122
Ох и натерпимся сейчас страху, понимаю я, когда хозяин учиняет нам допрос с пристрастием по поводу нашей, хм, профессии. Трудно сказать, чего он так привязался, то ли наш внешний вид вызывает у него подозрения, или наше откровенное невежество в тонкостях спагетти-вестернов. Сам он, как выясняется, большой поклонник и ценитель этого жанра.
Знаем ли мы вестерн «Шериф со сломанной челюстью»? А «Вкус насилия»? Ну хотя бы «Вкус мести»?
Мы не знаем. Тут нам очень кстати доливают пива, и моя рука – с вспотевшей ладошкой – сама тянется к стакану в предвкушении долгого освежающего глотка. Я не отвожу взгляда от безмолвствующего телевизора, вернее, от гипсового слепка чьей-то челюсти с кривым прикусом – он валяется на телевизоре, – и пытаюсь вспомнить, где встречала похожий образ – у Карвера[69], а может быть, у Капоте, – а мой муж тем временем лихорадочно перетряхивает свои извилины, желая наскрести имена хоть каких-нибудь причастных к спагетти-вестернам киношников. Он явно силится отыграть у хозяина хотя бы очко в пользу нашей легенды. Правда, получается у него плоховато, и, сжалившись, я прихожу ему на помощь:
А у меня самый любимый вестерн «Сатанинское танго» Белы Тарра.
Как-как, говорите? – спрашивает хозяин, изучая меня взглядом.
«Сатанинское танго», повторяю я.
Я помню это название еще с давних времен, когда меня окутывали испарения постподросткового снобизма, претензий и наркотиков. Я ни разу не удосужилась досмотреть до конца это «Сатанинское танго» (как-никак, кино длится семь часов). Короче говоря, я рисковала, решив не к месту козырнуть крохами все же имевшихся у меня знаний о кинематографе, – наверное, осмелела, почти залпом выпив третий стакан пива. К нашему счастью, мужчина говорит, что никогда не видел этого фильма, и я начинаю пересказывать сюжет, стараясь как можно убедительнее натянуть его на колодку вестерна, от которого он на самом деле весьма далек. Я намеренно растягиваю рассказ, как можно дотошнее описываю незначительные детали, рассчитывая, что гостеприимные хозяева вскоре утомятся, решат, что мы невозможно скучны, и с миром отпустят нас. На нашу беду мужчина внезапно воодушевляется творчеством Белы Тарра. Под действием алкогольных паров его разум рождает шикарную идею:
А давайте закажем это кино по интернету и вместе посмотрим? А что, заодно и пообедали бы.
К тому же можете даже заночевать у нас, если засидимся и «хватим лишку» – эти два слова он произносит с широкой ухмылкой, показывая слишком ровные, чтобы быть настоящими, зубы. А что, у них полно гостевых комнат. Я проигрываю в уме перспективы дружеского вечера и обмираю от страха: еда будет подогрета в микроволновке, фильм благополучно заказан, мы всемером рассаживаемся вокруг другого их телевизора, побольше и получше, и тут начнется кино. Понятно, что сценарий, который я тут нагородила, не будет иметь ничего общего с происходящим на экране. И мужчина, сначала не понимающий, в чем дело, и раздраженный, а потом, скорее всего, разъяренный, выключит кино. И сообразит, что мы всю дорогу вешали ему лапшу. Кончится тем, что он нас поубивает и прикопает на своей пустующей парковке, где до сих пор играют наши дети.
Оттуда вдруг доносится пронзительный вопль нашего сына, мы с его отцом вскакиваем и бежим к парковке выяснить, в чем дело. Нашего мальчика ужалила пчела, и он с криками боли катается по пыльной земле. Его отец берет его на руки, мы обмениваемся взглядами и незаметно киваем друг другу. Я хватаюсь за соломинку возможности прикинуться чокнутой мамашей и изо всех сил разыгрываю испуг и тревогу. Подыгрывая мне, муж сообщает хозяевам, что нам надо срочно в больницу, потому что мальчик – аллергик, причем на самые неожиданные вещи, и мы не готовы рисковать, вдруг на пчелиный укус тоже. Мужчина и его жена относятся к аллергиям серьезно, помогают нам уложить мальчика в машину и объясняют, как доехать до ближайшей больницы. Мы прощаемся, напоследок мужчина советует нам, когда мальчику полегчает, в Розуэлле сводить детей в Музей НЛО, это жуть как интересно и будет ему наградой за мужество «настоящего мужчины», с каким он держится, невзирая на боль и угрозу смертельной опасности. Мы торопливо бормочем: да-да, конечно, спасибо вам – и быстро уруливаем в синевато-зеленоватые сумерки.
Мы мчимся вперед во всю прыть мотора, мальчика постепенно отпускает боль от укуса, а из нашего сознания выветриваются тревоги, что мальчик мог получить легкую интоксикацию ядом этих не в меру прытких пчел, и вскоре дети уже дружно вымогают у нас обещание сходить в Музей НЛО, и какая разница, что мальчишкино приключение позади и кончилось вполне себе неплохо. Нас же так мучает родительская вина, что мы тут же обещаем: да-да, конечно, сводим вас в музей, мы говорим о музее, рассказываем им, сколько всего интересного их там ожидает, пока дети не засыпают, и дальше мы в молчании мчимся под опускающимся пологом ночи, пока не находим парковочное место перед мотелем на въезде в Лотон. Мы на руках выносим детей из машины, заносим в комнату, укладываем на кровать, а потом валимся на нашу и впервые за много месяцев засыпаем в объятиях друг друга, прижавшись друг к другу во всем, что на нас надето, включая обувь.
Это было в 1830 году, начинает он рассказывать детям, когда на следующее утро мы ждем своей очереди в кафе «Данкин Донатс» в Лотоне. Президентом Соединенных Штатов в то время был Эндрю Джексон, и это он провел через Конгресс закон под названием «Закон о переселении индейцев». Мы возвращаемся в машину с пончиками, кофе и молоком, и я изучаю на нашей карте Оклахому в поисках маршрутов к форту Стилл, где похоронены Джеронимо и другие последние апачи. Отсюда до кладбища военнопленных в форте Стилл нам ехать от силы полчаса.