Страница 8 из 33
Глава 5
Полицейская машина скрывается за поворотом, и я ещё несколько секунд стою, глядя вслед, чувствуя, как дрожат колени. Адреналин схлынул, оставив после себя липкую пустоту и противное понимание: я только что добровольно помогла своему похитителю этим поцелуем, от которого до сих пор горят губы.
— Хорошая игра, жёнушка, — усмехается Кирилл, разворачивая меня к себе за подбородок. Его пальцы горячие, чуть шершавые, и от этого прикосновения по позвоночнику пробегает предательская дрожь. — Даже слишком хорошая. Я оценил!
— Пошёл ты, — выдыхаю я, но голос звучит хрипло, без обычной злости, и это бесит меня ещё больше.
Он с нарочитой галантностью открывает переднюю пассажирскую дверь и кивает:
— Садись.
— На заднее хочу.
— Чтобы опять попробовать меня придушить? А я хочу, чтобы ты сидела рядом со мной. Угадай, чьё желание исполнится?
Спорить бесполезно. Да и сил нет — ни физических, ни моральных. Я забираюсь на сиденье, свадебное платье неудобно подворачивается, кружево царапает бёдра. Демонстративно скрещиваю руки на груди, всем видом показывая, как меня бесит происходящее. Кирилл садится за руль, хлопает дверью, и в салоне повисает тяжёлая, напряжённая тишина. Пахнет кожей, его терпким парфюмом и чем-то диким — опасностью, от которой кружится голова.
Кир не заводит мотор. Вместо этого поворачивается ко мне всем корпусом и смотрит так, будто раздевает меня взглядом, будто уже знает каждый изгиб моего тела. И от этого взгляда внутри разливается жар, которого я боюсь больше, чем его пистолета.
— Пристегнись!
— Зачем? — фыркаю я, глядя в лобовое стекло и стараясь не встречаться с ним глазами. Голос звучит насмешливо, даже игриво — защитная реакция, за которой я прячу панику. — Думаешь, если мы врежемся, для меня это будет самая большая проблема? Основная опасность сейчас сидит за рулём и любит угрожать пистолетом.
На губах психа появляется та самая порочная, кривая ухмылка, от которой у меня подгибаются ноги — мысленно, потому что физически я уже сижу.
Мужчина медленно подаётся ко мне, вторгаясь в моё личное пространство так естественно, будто имеет на это право. Он тянет ремень безопасности, и я слышу щелчок замка. Но вместо того чтобы отстраниться, его пальцы задерживаются на моей груди. Сначала ощущаю лёгкое, почти невесомое касание сквозь тонкий шёлк платья. Моё дыхание сбивается, но я прикусываю губу, заставляя себя молчать.
— Ах ты... — начинаю я, но слова застревают в горле.
Кир не спешит убирать руку. Наоборот, его ладонь ложится на мою грудь полновесно, уверенно, жадно сжимает, нащупывая сосок, который уже предательски затвердел. И тогда он начинает медленно и дразняще водить по нему большим пальцем. То нажимает, едва заметно, то отводит палец, дразня холодком, затем снова возвращается, растирая, доводя до безумия.
Я задерживаю дыхание, чтобы не издать ни звука. Тело непроизвольно выгибается дугой против воли. Соски горят так, будто по ним провели раскалённым металлом. Низ живота тянет сладкой, тягучей тяжестью, и я с ужасом понимаю, что трусики давно промокли насквозь. Но хуже всего, что похититель знает это. Чувствует.
— Не нравится? — мурлычет Кирилл почти ласково, и его низкий голос обволакивает. — Тогда почему не вырываешься, а?
— Потому что... потому что... — мой голос дрожит, срывается на шёпот. — Ты меня заблокировал... дурацкий ремень...
Я вру, и мы оба это знаем.
— Врёшь, красавица, — его лицо оказывается в миллиметре от моего уха, и я чувствую жар его дыхания, запах мяты и табака. Губы почти касаются мочки, и от этого мурашки бегут по шее, спускаются ниже, заставляя соски сжаться ещё сильнее. — Ты просто хочешь, чтобы я продолжал. Тебе нравится. Не стесняйся, Полина, я не кусаюсь... если только ты сама не попросишь.
В его голосе смешиваются издевательство, нежность и обещание чего-то такого, отчего внутри всё переворачивается.
— Не... не хочу... — шепчу я, но грудь сама тянется в его ладонь, выгибается, требуя большего.
Пальцы Кирилла сжимаются чуть сильнее, так, что я чувствую нажим, почти боль, и от этого низ живота взрывается фейерверком. Сосок — твёрдый как камешек — горит в центре его ладони, и сероглазый чувствует это.
Он проводит ногтем, не больно, а так, дразняще, едва царапая чувствительную кожу — и меня прорывает. Из горла вырывается короткий, сдавленный, такой неприлично громкий в тишине салона стон. Я зажимаю рот ладонью, но поздно, похититель всё слышал.
— Вот так-то лучше, — Кир нехотя убирает руку, и я выдыхаю, как после долгой задержки под водой. В его насмешливо прищуренных глаза торжество, на губах — довольная, сытая ухмылка собственника. — Честность — это важно в наших отношениях, Полина.
— Каких ещё отношениях? — шиплю я, пытаясь отдышаться. Щёки горят, тело ломит от неудовлетворённого желания, и я ненавижу мужчину за это. И себя — ещё больше.
— Между похитителем и его игрушкой, — пожимает он плечами, невозмутимо заводит двигатель и выруливает на трассу. — Но у тебя есть шанс повысить статус. Пока что ты справляешься... неожиданно хорошо.
Дорога пустынна. За окном чернеет лес, иногда мелькают одинокие фары встречных машин. Я молчу. Смотрю в боковое стекло, но вижу лишь отражение Кира — сильные руки на руле, татуировки, выползающие из-под рукава, профиль хищника, спокойного и расслабленного, будто он не похитил меня со свадьбы несколько часов назад, а везёт домой после романтического ужина.
Сердце колотится так, словно пробежала марафон. Между ног — влажно и стыдно. Я сжимаю бёдра, пытаясь унять эту пульсацию, но она не утихает. Каждый толчок двигателя отдаётся внизу живота. Это безумие. Я должна бояться, должна ненавидеть, должна искать способ сбежать, но тело живёт своей жизнью — и оно не хочет бежать от этого сумасшедшего и притягательного мужчины., требует, чтобы он снова дотронулся.
Проклятье!
Постепенно усталость берёт своё. День был слишком долгим: свадьба, похищение, погоня, мент, этот поцелуй и жадные руки на моём теле... Мозг просто отказывается обрабатывать информацию. Веки тяжелеют, и я перестаю бороться.
Тряска машины укачивает. Тёплый воздух из печки гудит ровно, монотонно, как колыбельная. Я отключаюсь на полуслове, когда Кирилл что-то говорит — кажется, матерится на кочке — но не разбираю слов, проваливаясь в тёмное, тёплое небытие.