Страница 30 из 33
Глава 21
Пришла я в себя на огромной кровати с шёлковыми простынями цвета бордо. Комната пахла дорогим табаком, мужским одеколоном и чем-то приторно-сладким — как парфюм, которым пытаются перебить запах разложения. Люстра на потолке слепила глаза, и я зажмурилась, пытаясь сфокусировать зрение.
Голова раскалывалась. Язык прилипал к нёбу. В горле — пустыня.
— Очнулась, красавица? — хриплый голос раздался рядом, и меня передёрнуло.
Седьмой сидел в кресле напротив. В халате, с бокалом коньяка в руке, с этой вечной самодовольной улыбкой на красной, потной физиономии. Он смотрел на меня так, как кошка смотрит на мышь, ещё не решив, убить или сначала поиграть.
— Где я? — спросила с испугом, хотя уже догадывалась, каким будет ответ.
— В моём доме, — мужик отхлебнул коньяк, облизнул губы. — В моей постели. В моей власти, если хочешь.
Я попыталась сесть и поняла, что не могу. Руки были пристёгнуты к спинке кровати мягкими, но прочными ремнями.
— Отпусти меня, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получалось плохо.
Седьмой глумливо рассмеялся, а затем встал, подошёл к кровати, сел на край. Матрас прогнулся под его весом, и я отодвинулась к противоположному краю, насколько позволяли ремни.
— Зачем? — он провёл пальцем по моей щеке, и меня затошнило. — Ты так красива, когда боишься. Чёрная вдова... какое дурацкое прозвище. Ты не вдова. Ты — девочка. Красивая, молодая, беззащитная. И теперь — моя.
— Я не твоя, — прошептала, отворачиваясь от его руки.
— А чья же? Каракурта? Твой хозяин бросил тебя, крошка, вышвырнул тебя, как куклу, которая надоела. Не жди, что он придёт. Ты ему не нужна.
Каждое слово падало на меня, как капли расплавленного свинца. Я знала, что этот урод прав. Кир сказал мне это сам в глаза, а я отказывалась верить.
— Но ты мне нужна, — продолжил Седьмой, и его рука скользнула ниже, по шее, к ключицам. — Ты будешь моей маленькой, послушной игрушкой. И в твоих интересах сделать так, чтобы мне было как можно дольше интересно с тобой играть.
Он наклонился, и я почувствовала его зловонное дыхание. И в этот момент я поняла разницу...
Когда Кир называл меня игрушкой — в его голосе была страсть. Собственничество, да, желание, да, но ещё — что-то тёплое, живое, от чего у меня вспыхивал пожар внизу живота. Он говорил «моя кукла» и целовал меня так, что мир взрывался фейерверками. Каракурт был жесток — но в его жестокости была ласка. Он мог сделать больно — но при этом боялся причинить мне вред.
А этот... этот смотрел на меня как на пустую, одноразовую вещь. Его пальцы были влажными и липкими, а взгляд — голодным и равнодушным одновременно. Для Седьмого я была не женщиной, а расходным материалом.
— Пожалуйста, — прошептала я, не открывая глаз. — Отпусти меня. Я ничего тебе не сделала.
— Ты сделала мне приятно, — он расхохотался. — Тем, что существуешь. И будет ещё приятнее, когда я опробую все твои узкие горячие дырочки!
Мужская рука больно сжала мою грудь без намёка на нежность. Я вскрикнула и дёрнулась, но ремни держали крепко.
— Не трогай меня! — закричала я. — Убери руки!
— А ты собираешься меня остановить? — он давил сильнее, и слёзы брызнули из моих глаз. — Кричи, красавица. Здесь никто не услышит.
Седьмой навис надо мной, раздвинул мои бёдра коленом, начал развязывать пояс на халате. Наверное, меня вырвало бы, если в желудке хоть что-то было.
— Не надо, — я уже не кричала. Голос сел, и мне оставалось лишь шептать — Пожалуйста. Я заплачу. Сколько хочешь. Мой отец заплатит. Кир...
При упоминании Кира лицо насильника перекосило.
— Каракурт тебя не спасёт, — прошипел он, сжимая мои запястья поверх ремней. — Ты теперь моя. Поняла? Моя! И я буду делать с тобой что захочу, когда захочу и как захочу.
Он рванул ворот моего платья. Ткань затрещала. Холодный воздух коснулся груди. Я надрывно закричала, как раненый зверёк. Забилась в ремнях, царапая кожу, не чувствуя боли.
— Помогите! Кто-нибудь! Кир!
Я звала его. Знала, что бесполезно, что он не придёт. Но я всё равно кричала. Потому что надежда умирает последней.
Седьмой сорвал с меня платье, оставив в одном белье. Его руки скользили по моему телу, и каждое прикосновение было пыткой. Он бормотал что-то пошлое, грязное, но я не слышала. Я сжалась в комок, зажмурилась, вцепилась в ремни так, что ногти впились в ладони.
«Если выживу, я убью его», — думала, чувствуя, как сознание снова начинает уплывать. «Если выживу... если...»
И вдруг — грохот.
Дверь в комнату сорвалась с петель и упала на пол с оглушительным звоном. Я открыла глаза и увидела того, кого так призывала.
В проёме стоял Кир... Чёрный бронежилет, автомат в руке, глаза — бешеные, серые, как грозовое небо. На лице — ни тени сомнения, ни капли страха. Только чистая, первобытная ярость.
Седьмой замер. Его лицо вытянулось, побелело, а потом побагровело от злости.
— Как ты... — начал он.
Каракурт не дал ему договорить и выстрелил. Пуля вошла в тело Седьмого с мокрым хлюпающим звуком, и он рухнул на пол, зажимая рану и воя от боли.
— Не убивай его, — прошептала я, хотя не знала, зачем прошу пощады для этого урода.
Кир не ответил. Он подошёл к кровати, одним движением разорвал ремни, стянул с меня остатки платья и накинул свой пиджак. Потом взял меня на руки — бережно, как хрупкую вещь, как сокровище, которое боится разбить.
— Прости, — сказал он, уткнувшись в мои волосы. — Прости, что не успел раньше. Прости, что бросил. Прости, что...
— Тш-ш-ш, — я подняла руку и приложила палец к его губам. — Ты здесь. Это главное.
Сзади уже забегали его люди. Молот скрутил Седьмого, надел на него наручники. Кто-то собирал улики, отключал камеры.
— Что с ним сделаем? — спросил Молот, кивая на корчащегося на полу бандита.
— Потом, — отрезал мой спаситель. — Сначала — увезти её отсюда.
Он понёс меня к выходу, крепко прижимая к груди. Я уткнулась лицом в его шею, вдыхала запах пота, пороха и его — такой родной, единственный.