Страница 3 из 50
Глава первая «Ленинградский курьер»
Глава первая «Ленинградский курьер»
Ленинград, 1927 год
Ленинград встретил Алексея Воронова сыростью.
Не той привычной весной сыростью, которая пахнет талым снегом и землей, а особенной, ленинградской — тяжелой, водянистой, въедливой, будто сам воздух здесь был пропитан рекой, камнем и старой штукатуркой. Низкое небо висело над городом мутной серой тканью, с крыш медленно капало, по мостовой ползли грязные полосы растаявшего снега, а трамваи, громыхая на поворотах, казались усталыми существами, обреченными вечно тащиться сквозь этот влажный холод.
Алексей поудобнее перехватил чемодан и остановился перед редакцией «Ленинградского курьера».
Алексей Воронов был высок и немного сутулился — не от робости, а от привычки подолгу сидеть над газетными листами и заметками. Тёмные волосы, вечно падавшие на лоб, и внимательный серо-зелёный взгляд придавали его лицу задумчивое, почти упрямое выражение, а тонкие черты и сдержанная манера держаться выдавали в нём человека скорее книжного, чем шумно-городского. В старом пальто и неизменной кепке он выглядел одним из тысяч молодых ленинградцев конца двадцатых, пытавшихся найти своё место в новой эпохе.
Дом перед молодым человеком был старый, с облупившейся лепниной и закопченными окнами. Над входом покачивалась вывеска, а у дверей курили двое наборщиков в коротких шинелях, лениво обсуждая вчерашний футбольный матч.
— Да не было там пенальти!
— Был!
— Да судья слепой!
— Сам ты слепой!
Рядом с ними стоял молодой человек в тёмном пальто и клетчатом шарфе. Худощавый, темноволосый, с живым подвижным лицом и внимательными серыми глазами. Он слушал спор с лёгкой усмешкой и время от времени вставлял короткие замечания, после которых оба наборщика начинали спорить ещё громче.
Увидев Алексея, рыжий кивнул:
— Вам кого?
— Главного редактора. Меня направили на работу.
— А-а, новый журналист, — протянул второй наборщик. — Опять пополнение.
— Молодёжь идёт, а это хорошо, — хмыкнул рыжий.
Темноволосый парень тут же шагнул вперёд и протянул руку.
— Иван Аграфенов.
Рука у него оказалась тёплой и крепкой.
— Алексей Воронов.
— Вам к Семёну Ильичу? Я как раз рядом иду, сейчас вот понесу гранки в типографию. Могу проводить, а то у нас тут коридоры хуже лабиринта.
Он говорил легко и быстро, с той естественной непринуждённостью, которая сразу располагает к человеку. Не навязчиво, а скорее так, будто они уже давно знакомы и просто продолжают старый разговор.
Они поднялись на ступени крыльца, вошли в здание через массивные дубовые двери и пошли по длинному редакционному коридору.
Под ногами скрипел старый паркет. Навстречу всё время кто-то сновал туда-сюда: машинистки с папками, усталые репортёры, на ходу курившие крепкие папиросы, корректоры с гранками, курьеры с поднятыми от дождя воротниками пальто.
— Недавно устроились? — спросил Алексей.
— Три недели назад. — с гордостью ответил молодой человек. — Пока стажируюсь. В основном бегаю за всеми и стараюсь быть полезным.
— Получается? — усмехнулся Воронов.
— Через раз.
Иван улыбнулся. Улыбка у него была открытая, почти мальчишеская, но взгляд — внимательный, цепкий, будто он невольно замечал больше остальных. Воронов почему-то подумалось, что у этого парня есть характер, стержень, а значит, он сможет добиться в их профессии успеха.
— А вы откуда приехали? — полюбопытствовал юноша
— Из Вышнего Волочка.
— Значит, Ленинград вас ещё не успел напугать.
— Пока только промочил.
— Это у него первая стадия знакомства. — снова улыбнулся парень и они рассмеялась удачной шутке.
Через пару секунд парочка свернула к лестнице.
Где-то за стеной грохнула печатная машина, и пол под ногами едва заметно дрогнул.
Иван говорил легко — про редакцию, про наборщиков, про вечные скандалы между отделами, про спортивного обозревателя, который однажды умудрился перепутать и выдать в номер фотографии футболистов и артистов.
Алексей поймал себя на том, что слушает с удовольствием.
В этом человеке было что-то удивительно живое. На фоне промозглого города, серого неба и усталых лиц редакции он казался неожиданно лёгким для Ленинграда.
Редакция «Ленинградского курьера» с самого утра гудела, как огромный, плохо смазанный механизм, внутри которого всё время что-то двигалось, стучало, спорило и торопилось. В коридорах пахло типографской краской, мокрой бумагой и дешёвым табаком, по лестницам сновали курьеры с папками и гранками, а за стенами непрерывно трещали печатные машины, будто весь дом разговаривал сразу сотней металлических голосов.
Главный редактор оказался грузным человеком с красным лицом и неожиданно тихим голосом. Он долго листал бумаги Алексея, хмыкал, поправлял пенсне и наконец сказал:
— Из Вышнего Волочка, значит?
— Да.
— Очерки писали?
— Писал.
— Про ударников умеете?
— Научусь.
Редактор снова хмыкнул, словно именно этого ответа и ждал.
— Научитесь. Здесь все учатся. Иначе не выйдет.
Он достал из ящика стола сложенный лист и протянул Алексею.
— Ордер на комнату. Повезло вам. Сейчас с жильем тяжело.
Алексей развернул бумагу. Фонтанка. Дом номер сорок семь.
Редактор вдруг усмехнулся уголком рта:
— Дом старый, с историей.
— А без истории комнат уже не осталось?
— В Ленинграде? — редактор снял пенсне. — Здесь даже стены помнят больше, чем люди.
Он сказал это будто в шутку, но Алексей почему-то запомнил фразу.
Через час он уже шел вдоль Фонтанки.
Вода в канале была темной, почти черной, и отражала серое небо так, словно город висел вниз головой. По набережной спешили люди в поношенных пальто, мимо грохотали грузовики, пахло углем, керосином и весенней сыростью. Иногда среди этой новой, торопливой жизни вдруг проступало что-то прежнее — старинный фонарь, кованая ограда, лепнина над окнами, гипсовые маски где-то под крышами и тогда казалось, будто старый Петербург все еще здесь, просто прячется под новой вывеской времени.
Дом номер сорок семь стоял чуть в стороне от улицы. Высокий, потемневший от сырости, с тяжелой аркой и окнами, в которых отражалась мутная вода канала. Когда-то, подумал Алексей, здесь наверняка жили богатые люди. Из тех, кто ездил в экипажах, пил кофе из тонкого фарфора и никогда не задумывался, сколько стоит керосин.