Страница 2 из 50
— Барин, — сказал он хрипло. — Надо сейчас. Через двор еще можно.
— Возьми его.
Федор перевел взгляд на мальчика, потом снова на хозяина.
— А вы?
— Я задержу их.
— Александр Яковлевич…
— Федор.
В этом одном слове было столько просьбы и приказа, что дворник замолчал.
Отец подтолкнул Митю к проему, но мальчик вцепился в его рукав.
— Нет!
— Митя, посмотри на меня.
Мальчик поднял глаза.
— Ты — Горский, — сказал отец. — Запомни это не для гордости, а для памяти. И еще запомни: настоящая ценность не всегда блестит.
Снова ударили в дверь — теперь совсем близко. Незваные гости прорвались через нянюшки и теперь громыхали сапогами и топтались в передней.
Кто-то закричал:
— Открывайте! Петроградский ЧК!
Федор шагнул вперед, поднял мальчика почти без усилия и прижал к себе, закрывая полой пальто.
— Тихо, барчук, тихо, — прошептал он. — Живым надо бы остаться.
Митя извивался, пытаясь вырваться, но Федор уже пятился в темный проход. Отец стоял в круге лампы, высокий, неподвижный, и почему-то в этот миг мальчику показалось, что кабинет, стол, книги и отец — все это уже стало прошлым, хотя было еще перед глазами.
— Папенька! — крикнул он.
Александр Яковлевич сделал шаг к нему, будто хотел сказать что-то еще, но в передней с треском распахнулась дверь.
Федор закрыл панель.
Темнота проглотила кабинет.
Мальчик еще слышал голоса — глухие, чужие, грубые. Слышал, как отец сказал спокойно и даже холодно:
— Господа, вы ошиблись квартирой. На каком основании? У вас есть ордер, чтобы устраивать обыск?
Потом все заглушили тяжелые шаги дворника по лестнице.
Федор нес его вниз по узкой черной лестнице, где стены были влажными от сырости и пахло углем, кислой капустой в деревянных бочках и кошками. Митя пытался оглянуться, но дворник крепко держал его, почти грубо, и шептал все одно и то же:
— Молчи. Молчи, если жить хочешь.
Они миновали площадку, потом еще одну. Где-то наверху хлопнула дверь. Потом донесся короткий вскрик — такой, какой вырывается у взрослого человека, когда он все понимает, но уже ничего не может изменить.
Мальчик перестал сопротивляться.
Во дворе было темно и сыро. Снег, превратившийся в грязную кашу, лежал у стен. В окнах флигеля тускло горел свет, но Федор не пошел туда. Он пробежал вдоль стены, прижимая мальчика к себе, юркнул под арку, потом в низкую дверь, которую Митя раньше никогда не замечал.
За дверью оказалась лавка с тканями. Она была сквозной, и Федор бежал через нее мимо тюков с материей, стеллажами и манекенами. В темноте манекены казались Мите людьми, и он жмурился, боясь, что они нападут и будут громко кричать и стучать ногами, как те люди в передней.
Пробежав сквозь лавку, Федор выскочил в соседнем дворе и через арку выбежал на улицу. Ветер бил в лицо, пахло рекой и печным дымом. Где-то далеко, со стороны Дворцовой площади гудел, как растревоженный улей город. Это был не прежний Петроград, нарядный и блестящий, а новый — голодный, злой, незнакомый.
Федор поставил мальчика на ноги только у маленьких ворот неизвестного ему дома.
— Слушай, барчонок, — сказал он, наклоняясь. — Сейчас пойдешь с теткой Аграфеной. Она тебя доведет. Имя свое не называй, скажись Ванькой. Фамилию забудь. Пока забудь.
— А отец?
Федор отвернулся.
— Твой отец велел тебе жить. Вот и живи, паря.
— Он придет?
Федор долго молчал.
Потом снял с шеи старый шерстяной шарф и обмотал им мальчика.
— Все бывает, ты жди. — сказал он наконец. — Только ты помни: дом есть дом. Когда-нибудь человек все равно возвращается туда, где его ждет прошлое.
Из темноты появилась женщина в старом платке и потертом зипуне. Она молча взяла Митю за руку и повела за собой. Рукав сюртучка потянулся, обнажая худенькую ручку и необычной отметиной — небольшим родимым пятном. Митя поправил рукав, ежась от холода. Мальчик успел еще раз оглянуться назад, на черный силуэт Федора, на холодное высокое небо, усыпанное звездами.
Митя хотел крикнуть, но женщина крепко сжала его руку и потянула за собой.
Так он ушел из дома на Фонтанке — в холод, в чужую ночь, в жизнь под другим именем.
А в кабинете, за резной панелью старого письменного стола, остались лежать тонкие листки, исписанные рукой человека, который до последней минуты верил, что настоящее сокровище надо прятать не от бедности, а от жадности.