Тайна старой квартиры

Глава десятая Ящик с двойным дном

Глава десятая Ящик с двойным дном

Сверху одно за другим начали загораться окна.

Сначала узкое окошко Виктора Михайловича. Потом включили электричество на кухне. Даже в окнах флигеля зажгли огонек. Голоса в квартире недели как в улее, перекрывая друг друга — испуганные, сонные, злые.

Через несколько минут во двор выбежал Павел — растрёпанный, в наспех наброшенном пальто поверх нижней рубахи, с таким лицом, будто давно ждал чего-то подобного и теперь не знает, злиться или торжествовать.

— Что случилось? Кто кричал?

Следом появился Виктор Михайлович с керосиновой лампой в поднятой руке — близоруко щурясь в темноту, придерживая другой рукой полу халата. Марфа Степановна высунулась из окна второго этажа, кутаясь в платок и что-то быстро шепча — не то молитву, не то просто успокаивая себя звуком собственного голоса.

Лиза появилась на лестнице последней. Бледная, в тёплой шали, наброшенной поверх платья, с волосами, выбившимися из косы. Она спустилась во двор быстро, бесшумно и сразу подошла к Алексею, не крича и не спрашивая, а просто встала рядом и посмотрела на него внимательно, как глядят на человека, которого только боятся потерять.

— Вы ранены?

— Нет.

— Кто это был?

Алексей покачал головой.

— Не знаю.

И это оказалось самым неприятным из всего — не удар о шкаф, не темнота, не грохот упавшего абажура, а именно это признание. Он действительно не знал. Видел силуэт, ощутил силу чужих рук, поймал на секунду запястье с тёмным пятном и больше ничего. Ни лица, ни голоса, ни единой детали, которая могла бы помочь.

Федор появился из флигеля последним.

Он шёл медленно, тяжело, как человек, которого разбудили в самый глубокий час сна, — но в лице его не было привычной сонной тяжести. Он был совершенно бодр и совершенно серьёзен. Вышел во двор, остановился, окинул взглядом жильцов, потом посмотрел в сторону арки — долго, внимательно, с таким выражением, будто пытался увидеть сквозь темноту что-то, что другим было недоступно.

Потом медленно перевёл взгляд на Алексея, медленно кивнул. Будто что-то понял или вспомнил — и это что-то оказалось неприятнее, чем он ожидал. Но так и не сказал ничего.

Жильцы успокоились не скоро. Павел ходил из угла в угол по двору, повторяя одно и то же: «Я же говорил. Говорил!» — всё злее с каждым разом, как будто собственная правота приносила ему не удовлетворение, а дополнительную горечь. Марфа Степановна спустилась вниз и теперь стояла у стены, закутавшись в платок, и беззвучно крестилась: быстрыми, частыми, механическими движениями, как человек, у которого кончились слова и остались только жесты. Анна Петровна рыдала в голос на лестнице, пока Виктор Михайлович неловко пытался её успокоить, не очень понимая как.

Лиза стояла рядом с Алексеем и молчала. Она почти всегда молчала, когда другие кричали. Алексей это уже заметил раньше, ещё в первые дни. В ней было что-то такое, что делало её молчание не пустым, а весомым, как будто она не говорила именно потому, что в этом момент думала о чем-то важном, а не потому что нечего было сказать.

— Он приходил в вашу комнату? — спросила она наконец.

— Да.

— Значит, искал что-то именно там.

Она произнесла это тихо, почти себе под нос. Не вопрос, лишь только мысль вслух. Но в этой простой фразе было столько спокойной точности, что Алексей вдруг почувствовал: она думает о том же, о чём думает он. О тайнике. О том, что в этой комнате есть что-то, ради чего человек готов приходить ночью, рискуя быть пойманным.

Под утро жильцы наконец разошлись по своим комнатам. Квартира снова затихла, но теперь в этой тишине было что-то другое. Не просто ночной покой, а настороженность. Как тишина после выстрела, когда люди ещё не знают, будет ли следующий.

Алексей вернулся к себе. Его комната выглядела как после маленькой бури: стул лежал на боку, абажур разбился, бумаги разлетелись с края стола и теперь лежали на полу беспорядочным веером. На нижней панели стола виднелись свежие царапины — неглубокие, но явные: кто-то водил по дереву чем-то тонким и твёрдым, пытаясь найти щель или поддеть край.

Алексей немного прибрался. Поставил стул на место. Поднял абажур и внимательно осмотрел его. Тот оказался сломан, фарфоровое основание треснуло пополам. Он сложил обломки у двери, чтобы потом вынести, и зажёг маленькую лампу без абажура, стоявшую на подоконнике. Та дала резкий жёлтый свет, без мягкости, обнажив все углы комнаты разом.

Воронов подошёл к столу. Опустился на колено так, как стоял незнакомец, и провёл пальцами по нижней панели. Дерево было тёплым под ладонью, живым, с едва ощутимыми неровностями резьбы. Он нажал в одном месте, но ничего не произошло. В другом — тоже. Потом нашёл то место, где незнакомец останавливал руку дольше всего, надавил сильнее и вдруг почувствовал: одна из деревянных планок едва заметно подаётся. Не открывается. Просто чуть сдвигается, как будто за ней есть пространство, которого там быть не должно.

Алексей постучал костяшками пальцев по дну ящика. Звук получился глухим — придавленным, не гулким, как должно быть в пустом пространстве.

Двойное дно. Совершенно точно, двойное.

Он нажал ещё раз. Где-то внутри что-то тихо щёлкнуло — едва слышно, как щёлкает старый замок, которому не хватает поворота ключа. Панель сдвинулась чуть сильнее. Но не открылась.

Алексей долго стоял неподвижно, опираясь ладонями о тёмное дерево стола и глядя на едва заметную щель.

Тайник существовал. Ради него приходил незнакомец. Из-за него, скорее всего, погибла Нина. Пытаясь добраться до него, кто-то ходил по ночам по коридору, останавливался у дверей, прислушивался. И ради него, наверняка, придут снова.

Молодой человек поднялся и подошёл к окну. Во дворе было тихо и пусто. Только кот сидел на прежнем месте, у поленницы и смотрел куда-то в темноту арки. Неподвижный, как маленький тёмный страж, которому всё равно, сколько ещё ждать.

Алексей постоял у окна минуту. У него возникло острое желание поделиться с кем-то своей догадкой. Но с кем? Жильцы обсуждали слишком эмоционально, страшась. Лиза больше молчала, предпочитая обдумывать свои версии. Алексей вдруг вспомнил о единственном своем приятное в Ленинграде и разрешении беспокоить его в любое время суток. Парень вышел в темный коридор и подошёл к телефону — старому, чёрному, с потускневшим диском, ещё дореволюционному. Снял трубку. Станция ответила быстро. Он назвал номер.