Страница 15 из 50
Глава седьмая Павел
Глава седьмая Павел
Подозрение поселилось в квартире тихо, как плесень. Ее не сразу замечаешь, а потом раз, и она уже повсюду. Алексей почувствовал это, едва войдя на кухню: разговор у стола оборвался так резко, будто его перерезали ножницами. Анна Петровна размешивала что-то в кастрюльке с видом человека, давно не верящего в людей. Виктор Михайлович сидел перед аккуратно сложенной газетой, но не читал ее. Лиза резала хлеб тонкими ломтями, и по тому, как она держала нож, было ясно: разговор был неприятный.
— О чем говорили? — спросил Алексей, наливая чаю.
— О том, — резко поставила ложку Анна Петровна, — что некоторые люди по ночам домой возвращаются так, будто не домой, а на склад.
— Вы кого имеете в виду?
Анна Петровна посмотрела на дверь.
— Павла.
Имя повисло в кухне тяжело и неприятно.
Павел жил в дальней комнате у конца коридора. Работал на заводе, возвращался поздно, ходил быстро и шумно, дверями хлопал так, что дрожали стекла. Алексей успел перекинуться с ним всего парою слов, но уже заметил в нем ту резкую молодую раздражительность, которая часто бывает у людей, слишком рано решивших, что жизнь им недодала.
— Он вчера опять пришел за полночь, — сказала Анна Петровна. — И не один раз.
— Как это?
— Сначала ушел. Потом вернулся. Потом опять куда-то выходил. Бродил полночи, дверями хлопал, я слышала.
Слышать — не значит видеть, — сухо заметил Виктор Михайлович.
— В этой квартире слышать иногда достаточно.
Лиза молчала, опустив глаза. Алексей повернулся к ней:
— Ты тоже слышала?
Она помедлила.
— Да. И раньше тоже. Но после смерти Нины… все кажется иным.
Марфа Степановна вдруг тихо сказала из угла:
— У него с Ниной нехорошо было.
— Что значит нехорошо?
Старушка поджала губы.
— Ссорились. До того, как она пропала.
— Я тоже слышала, — подхватила Анна Петровна. — Она ему сказала: «Не смей больше просить». Вот так и сказала.
Лиза подняла голову.
— Я этого не слышала.
— А я слышала.
— Анна Петровна…
— Что? Молодые тоже бывают жадные, — отрезала та.
Это слово — «жадные» прозвучало особенно неприятно. Алексей вдруг вспомнил Нинину комнату: аккуратно оставленное платье, чашку на столе, пальто в коридоре. И след на рукаве — четыре пальца и отдельно большой, чуть в стороне. Кто-то держал ее очень крепко.
— А что он мог у нее просить?
Никто не успел ответить.
Из коридора донесся тяжелый шаг.
В дверях кухни появился Павел. Высокий, широкоплечий, с красными от холода руками и упрямым лицом, на котором слишком явственно проступала усталость. Волосы влажные, пальто расстегнуто, сапоги в грязи.
Он сразу понял, что разговор был о нем.
— Чего уставились? — грубо бросил парень.
Анна Петровна отвернулась к плите. Виктор Михайлович аккуратно сложил газету. Лиза опустила глаза. И только Алексей смотрел на Павла прямо.
— Вы поздно вернулись вчера.
— А вам какое дело?
— После смерти Нины всем есть дело.
Лицо Павла изменилось — не сильно, только в уголках рта появилось что-то жесткое.
— Я на заводе был.
— До ночи?
— А потом по делам.
— По каким?
— Личным.
Он взял из своего шкафчика кусок хлеба, но есть не стал. Сжал его в руке так, что мякиш смялся.
— Вы с Ниной ссорились? — спросил Алексей.
Павел резко поднял глаза.
— Кто сказал?
Анна Петровна кашлянула. Павел посмотрел на нее, потом снова на Алексея.
— Ссорились. И что?
— Из-за чего?
— Не ваше дело.
— Возможно, уже мое.
Павел шагнул ближе. Кухня притихла, даже примус перестал шипеть так громко.
— Вы, товарищ журналист, — сказал он низко, — лучше пишите про своих ударников. А в чужую жизнь не лезьте.
Он бросил смятый хлеб обратно на стол и вышел. Дверь хлопнула так, что у Анны Петровны звякнула крышка на кастрюле.
— Вот видите, — тихо сказала та. — Люди с чистой совестью так не говорят.
Но Алексей не был уверен. Павел был груб, он что-то скрывал. Но страх в его глазах, когда прозвучало имя Нины, был не похож на вину. Скорее на испуг человека, которого загнали туда, куда он не хотел попадать.
Алексей поставил стакан и вышел вслед, не за Павлом, но во двор.
Федор колол дрова у флигеля. Неторопливо, привычно — каждый удар точный, без лишнего замаха. Увидев Алексея, он не остановился, только чуть замедлился.
— Вопрос есть, — сказал Алексей.
— Спрашивайте.
— Вы давно здесь?
— В доме-то? — Федор опустил топор и вытер руки о ватник. — С пятого года.
— То есть, вы застали революцию?
— Конечно, куда б я делся отседова. Так и живу тут, как прежние хозяева съехали.
— Съехали?
Федор помолчал.
— Ушли. Все ушли, кто как, по-разному. — расплывчато объяснил дворник, так, что понятнее Алексею не стало.
— Комната, где я живу. Чья она была?
Старик посмотрел на него долго, так, будто примеривался, сколько можно сказать и сколько лучше промолчать.
— Горских. Ювелир был. Хороший человек.
— Что с ним стало?
— Восемнадцатый год, сами понимаете.
Алексей понимал. Но все-таки спросил еще:
— А дети у него были?
Что-то в лице Федора дрогнуло — едва заметно, как вода под слабым ветром.
— Был мальчик. Митя.
— Что с ним стало?
— Не знаю, — сказал Федор и отвернулся к поленнице. — Давно это было.
Врал. Алексей это понял сразу: по тому, как дворник снова взял топор и отвел взгляд слишком быстро.
— Федор. В комнате стоит старый письменный стол. От Горских остался?
Дворник не обернулся.
— От него.
— Вы никогда не пробовали заглянуть внутрь?
Долгая пауза. Удар топора. Еще один.
— Нет, — сказал Федор наконец. — Не мое это дело.
Но руки его сжали топорище чуть крепче.
И Алексей впервые подумал: не он один знает о столе. И не он один молчит.
В редакции в тот день он почти не работал. Сидел, делая вид, что правит заметку о заводском собрании, а сам раскладывал по порядку то, что знал.