Страница 2 из 9
Пара расступилась, представляя его суровому взору жалкий вид Тишки.
– Плати, дед, три монеты и проваливай.
– Как же это три? – Переспросил Зыку один из лиходеев. – А штраф за побег?
– Бит? – Главарь указал на палку в руках своего товарища.
– Бит. – Угрюмо и без капли сожаления кивнул тот.
– Ну вот ему и штраф. – Зыка перевел взгляд на невесть почему повеселевшего старика. – А ты, старик, давай сюда три…
– Шишка! – Тишка прям-таки расплылся в улыбке, узнав родного внучка. И что за имя дикое – Зыка? – Привет, Шишка!
Мордовороты переглянулись, сдерживая рвущийся наружу смех, а Тишка вспомнил как лет, эдак, дюжину и три назад внучек его радостно гулял по солнечному лесу. Как светлое лицо его расплывалось в улыбке, когда выковыривал он очередную притоптанную шишку из земли. Зубы его тогда только начинали меняться, от чего звук «ш» давался со свистом и как это уморительно звучало... Вспомнил это Тишка и улыбнулся сквозь слезы ушедшим годам.
– Что же ты, Шишка, глядишь на меня так хищно? Что же ты, Шишка, деда родного не узнал? Что же ты, Шишечка… – Приговаривал дед, то радуясь встрече, то разочаровываясь в ней.
Наконец, первый бугай сдался и разразился не смехом, но хохотом. Да таким, что изогнулся в спине и гогот его разлетелся на всю округу. Подхватил и второй.
– Не ну… ты слы… слышал? – Пытался связать слова один.
– Шишка! А-ХА-ХА-ХА-ХА-А!!!
– Шишечка! МУ-А-ХА-ХА-А-ХА!!!
– ШИШЕЧКА! – Повторил первый, упав на колени и хлопая рукой по земле.
Смотрел Зыка, как побратимы его задыхались смехом. Как хватались за животы, пытались вдохнуть, да не могли. Как текли слезы из их глаз… Смотрел и наливался злостью. Увидел Тишка эту злость в глазах внучка и побледнел.
Больно было Тишке. От того, что его любимый внук бандитом стал. От того, что вразумить его не смог. И от ударов его больно было. Зыка бил не разбираясь. И чем громче смеялись над его детским именем побратимы, тем сильнее Зыка прикладывался к несчастному старику.
***
– От дурак ты темный! Уж третья эпоха на дворе!
– Ишь ты? И давно?
– Да двадцать лет как…
– Двадцать… это…
– Дюжина и восемь.
– Ну так бы и сказал! А то ишь – умничать удумал… Ну и что… И что там?
– А там… темнота ты… Третья эпоха. Это ж как Вечный Император погиб, так и вот.
– Даладна! Император погиб?!
– Ой темнота-а… Уж дюжину и восемь лет как – говорю тебе! Его демон убил!
– Демон? Ну ты и брехун!
– Демон! А этого демона убила дочь императора! Ее Высочество Тиалин Светоносная. С тех пор уже – Ее Величество! Дай, Судьба, ей вечной жизни…
– Ну, может, что-то такое я и слышал…
– Да точно слышал. Тогда еще вся Каролия обсуждала ее дочь от прежнего императора – ее отца. То есть ее отец был так же отцом и ее дочери. И дедом. А ей – и мужем и отцом! Понял? Дурак темный.
– Ничо я от тебя не понял. Ее Величество – дай, Судьба, ей вечной жизни – что же, от папки своего родила?
– УЖ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ КАК!
– Ой, фу…
– Сам ты – фу. Это – ИМПЕРИЯ! Что ты, чумазый понимаешь в делах Великих?
– Нет. Ну дочь же, она… как же это…?
– А сосед твой? Козу твою облюбовал. Раз в неделю в сарай к тебе бегает! Так ты за бутылку и пущаешь! Не «фу» ли?
– Ну то ли – коза. А то ли – дочь…
– Да ну тебя, темнота. Смотри, вон лучше, Зыка очередного несчастного поймал…
– Да больно смотреть. Не хочу. Смотри, вон лучше, девка распутная идет.
– И что ж она распутная? Осанка благородная, взгляд волевой. Еще и в охране вояки бравого.
– А то и распутная, что кос нет и волосы под ветром гуляют.
– О-ой, темнота. Дык, в империи все дамы так ходят. Это ж, как там ее… МОДА!
– Ой, фу…
– От ты заладил, «фу», да «фу», надоел… Ты в лаптях своих по нашей столице пройдись хотя бы – вот и услышишь «фу».
– Да это ты мне уже надоел. Говорю тебе: либо распутная эта девка, либо ведьма! А что до империи твоей – мне дела нет! Хоть бы и на внучках они там женились, хоть бы и двенадцатая эпоха уже пошла! Нам урожай собирать пора, а ты все разговоры свои бесполезные разговариваешь!
***
Тишка уже и не пытался отбиваться. Он просто лежал, закрыв руками лицо, измазанное кровью, грязью и слезами. Зыка не унимался. Даже когда ребра Тишки стали заметно более мягкими и податливыми, Зыка продолжал бить и пинать. На его глазах тоже проступили слезы. Но не от жалости. Сколько лет он потратил на свою славу, на свое имя… А теперь… Он бросил взгляд на отходящих от захлебистого смеха товарищей.
– Так, это ж, что же… У нас получается голова – ШИШЕЧКА!
И новая волна смеха скрутила бугаев. И с новой силой Зыка принялся вымещать злобу на обмякшем старике.
– Посмотри на них… Разве это не мило? – Девушка тепло улыбнулась, глядя на заливающихся смехом мужиков. – Они тоже улыбаются, когда им весело, плачут, когда горько. Они… Они совсем, как мы.
– Они люди, Дайна. – Сухо ответил ее спутник. – Это естественно.
Девушка с легким удивлением взглянула на него.
– Ну, если ты готов назвать гусеницу мотыльком, то… ладно… – она снова, но с ноткой призрения взглянула на жизнь селян. – Но правда в том, что человек не рождается полноценным.
Взгляд мужчины стал разочарованным. Он знал, что скажет Дайна в следующую секунду.
– Правда в том, что без Ее Дара, человек – просто мясо. Просто корм…
– Так, значит, корм и я?
– Нет! Конечно нет, любимый! – Дайна бросилась к нему на грудь и прижалась к ней. – Ты встал на путь. На верный путь. Скоро и ты познаешь Дар. Скоро, Ульф, и ты станешь алларом.
Селяне обходили целующуюся пару и осуждающе перешептывались:
– Где это видано, чтоб средь бела дня, да и у всех на виду?!
– А у девицы – где это видано? – косы распущены!
– Ну ведьма – ей, ей!
Наконец, девушка отстранилась от мужчины и застенчиво прикрыла губы. А Ульф не мог отвести взгляда от подворотни, где сапог в очередной раз опустился на тело старика. Раз. Два. Глухой звук, похожий на то, как мясник отбивает кусок говядины. Старик уже не кричал – только вздрагивал, вжимаясь в землю.
Ульф видел такое не раз. Человек – существо хрупкое. Пара минут и всё кончится... Мучения прекратятся всего через пару минут.
Сапог опустился снова. Тело даже не дернулось.